Дарио Тонани 
Хроники ржавчины и песка

Мир9 – 1

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=67724457
«Хроники ржавчины и песка: [роман] / Дарио Тонани; перевод с итальянского Марины Яшиной»: АСТ; Москва; 2022
ISBN 978-5-17-127160-2
Аннотация

Это Мир9, смертельная планета, совершенно чуждая человеку. Здесь под песками скрываются миллионы неожиданностей, которые только и ждут своих жертв; прячутся невиданные монстры, огромные и зловещие. Здесь таинственная болезнь поражает плоть, превращая ее в сталь, исполинские цветы питаются ржавчиной, дюны из огненных песков становятся смертельной ловушкой, смерчи обретают разум, а в небесах летают странные биомеханические гибриды.
Здесь живут люди, они превратили Мир9 в царство машин, металла и ржавчины. По пескам ходят огромные корабли, вмещающие десятки людей, они охотятся на местную фауну и связывают между собой отдельные города. Робредо – один из таких кораблей, чудо инженерной мысли, невероятный механизм, который способен сберечь свой экипаж даже в случае аварии. И когда она происходит, поначалу все идет по плану. Но вскоре команда понимает, что Робредо разумен и придерживается совсем иных взглядов на человечество. Так начинается самая страшная одиссея Мира9, в которой людям придется бороться не только с враждебным миром вокруг, но и с тем, что должно было их защитить. Так начинается легенда о Робредо, монстре, которого жители этой планеты еще долго не забудут. Но это лишь одна из историй, ведь Мир9 полон невероятных чудес и жутких кошмаров.

Дарио Тонани
Хроники ржавчины и песка

Джузи, ты – цель, путешествие и желанные остановки в пути 

Dario Tonani 
CRONACHE DI MONDO 9 

This edition published in agreement with Piergiorgio Nicolazzini Literary Agency (PNLA)
Печатается с разрешения Dario Tonani и агентства Piergiorgio Nicolazzini Literary Agency

Перевод с итальянского: Марина Яшина 

В оформлении использована иллюстрация Михаила Емельянова 

Cronache di Mondo9, Copyright © 2014 Dario Tonani
© Марина Яшина, перевод, 2022
© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2022
© ООО «Издательство АСТ», 2022

Часть первая
Мир9

Пролог

Завтра мир будет другим.
«Небесному кораблю», 
древняя молитва кочевников 

Горизонт чист.
Преследовавший нас корабль исчез. Испарился.
Песок – наш.
Но меня это не радует, хотя и должно. На корабле то и дело внезапно падает давление, котлы едва работают, двигатели – на последнем издыхании. Наше продвижение вперед по дюнам – это постоянный риск, чистая авантюра. Мы не погибнем от рук врага, но, чувствую, свои права на нас предъявит пустыня.
По пути в каюту я сделал небольшой крюк – прошел по носу корабля, мимо люка с пневмошарнирами. Меня бросило в дрожь: думаю, больше сюда приходить не буду.

Гарраско поднял голову от бортового журнала, посмотрел на стеклянную банку на письменном столе и убрал накрывавший ее платок. Внутри, в чистом песке высотой в пять пальцев, дремал маленький чертополох-ржавоед – молчаливый сосед Гарраско по каюте.
Ни стебля, ни венчика видно не было: крошечная пустыня полностью укрывала растение.
Рядом стояла плошка, где горкой лежали старые винтики и болты. Гарраско взял первые попавшиеся и бросил в банку.
Поначалу ничего не произошло. Он снова зажал пальцами перо и вернулся к журналу, но банку платком накрывать не стал…

Возможно, следует поговорить с экипажем, но мне не хочется испытывать терпение людей. Они измучены, многие уже тридцать шесть часов не спали. Лучше бы мы все…

В песке образовался небольшой гейзер, что-то вылетело в воздух, подскочило на метр и упало на бумаги, испачкав последнюю строчку журнала чернилами. По листам рассыпались мельчайшие песчинки. Гарраско одной рукой стряхнул их, а другой взял винтик, выплюнутый песком. На нем не было и следа ржавчины, резьба стержня блестела как новенькая.
Гарраско повернулся и уставился на прозрачную банку. Чертополох-ржавоед выпрямил стебель и сжал венчик вокруг второго винта: казалось, он не боится встретиться взглядом с командиром корабля Робредо.
– Ах ты, чертов засранец!
Росток прижался к песку, раздумывая. И через секунду выстрелил вторым винтиком в стекло банки, разнеся ее в пух и прах.
– КАКОГО ХРЕНА! – Гарраско отпрыгнул.
Опрокинутые чернила пропитали песок, рассыпавшийся по страницам бортового журнала.
Гарраско примирительно поднял руки, выругался еще раз и, хлопнув дверью, вышел из каюты. И у него нервы были натянуты как струна. Сколько уже времени он сам не смыкал глаз? Наверное, лучше пойти на мостик, посмотреть, все ли в порядке у помощника. Пустыня – настоящая пустыня – всегда притягивала взгляд…

Карданика

Приподняв козырек фуражки, страж песков смахнул капельки пота с блестящего черепа. Длинные черные дворники медленно чистили стеклогель, защищающий мостик, и смазывали его раствором из щелочей и минеральных солей. Первый день четвертого месяца пути выпал на пасмурную среду; к вечеру, видимо, соберется дождь. Этой ночью, как и прошлой, на Робредо были кое-какие неполадки: из-за того, что двигатели внезапно глохли, возникали трудности с маневрированием – разрешимые, однако достаточно неприятные, поэтому иногда слышались сигналы тревоги, заставляющие экипаж нервничать.
Неприятельский корабль, от которого они бежали, был огромным, но, к счастью, довольно медленным. И все же стычки с преследователями и отчаянное бегство не прошли даром: в котлах то и дело падало давление.
Уже больше шести недель экипаж не видел ничего, кроме постепенно уменьшающегося вдали корабля-гиганта, дюн да выжженной солнцем земли: только пару раз однообразие этих бесконечных песков прерывалось видом огромных шарообразных кустов, которые вяло перекатывались по пустыне, – внутри них, в камере, защищенной со всех сторон шипами, путешествовали Гхмор – кочевники ветров, жившие в субтропических районах Мира9.
Дворники беззвучно вернулись на место, чтобы не мешать стеклогелю допить остатки раствора. Робредо, предназначенный для выживания в экстремальных условиях, требовал неусыпного труда всего экипажа. Гарраско Д. Брэй раньше служил стражем песков на четырех других грузовых судах, но ни одно из них не могло сравниться с этим потрясающим чудом техники: 36 колес – каждое 5 метров 40 сантиметров в диаметре, пескоизмещение более 25 200 тонн, 8 котлов, способных развивать мощность до 45 000 лошадиных сил, 73 члена экипажа, 6 изолированных отсеков и столько же запасных комплектов шин. В это произведение искусства из металла и стеклогеля встроены шесть шедевров машиностроения – шесть модулей, благодаря которым Робредо без сильной тряски мог преодолевать любые неровности поверхности: шесть пневмошарниров. Каждый из них сам по себе стоил больше, чем весь остальной корабль. Если Робредо погибнет, потерпев крушение в субарктических песках или пострадав от удара молнии в районе больших озер, пневмошарниры смогут самостоятельно отсоединиться и благодаря встроенной программе добраться до ближайшего порта, где их установят на первое подходящее грузовое судно. Любой судовладелец выложит за них головокружительную сумму и без промедления наймет бригаду инженеров, способных вмонтировать пневмошарниры в корпус его корабля.
Никогда раньше Гарраско не видел, чтобы на судне их было больше двух. И никогда раньше – пневмошарниров последнего поколения, установленных на Робредо.
Помощник капитана Виктор Галиндез немного повернул штурвал влево. Послышался визг отполированных листов железа – корабль наклонялся для поворота. Грохот становился все оглушительнее, превратившись, наконец, в жалобный вой трущихся металлических частей. Виктор налег на штурвал, уперевшись ногами в палубу. Чтобы Робредо не увяз еще до начала поворота, скорость не должна падать быстрее, чем на пару миль в час. Стоя на мостике, Гарраско не сводил глаз с приборов.
– Достаточно, Виктор. – Он повернулся к иллюминатору на левом борту, набрал побольше воздуха и прижался лбом к стеклогелю – мембрана облепила лицо и вытянулась наружу. По-прежнему не дыша, Гарраско повернулся и посмотрел на корму. Потом отодвинулся, выдохнул и немного подождал, прежде чем снова набрать воздуха в легкие. – Отлично, начинай поворот.
Метрах в двадцати позади него корпус корабля начал нехотя изгибаться. Очевидно, с помощью пневмошарниров нос Робредо заставлял всю махину подчиниться и повернуть. На капитанском мостике скрежет металла стал оглушительным. Гарраско еще раз засунул голову в стеклогель и выглянул наружу. Податливая после недавней еды, тонкая эластичная мембрана натянулась, прилегая к носу и губам. Гарраско надолго задержал дыхание, потом снова отстранился, помассировал щеки и взял наушники. Стоявший перед ним Виктор немного сдвинулся вправо, налегая всем телом на штурвал, чтобы увеличить наклон влево еще на несколько градусов. Гарраско снял вторые наушники с переборки и надел их на голову помощнику. Виктор Галиндез, стоя спиной к командиру, кивком его поблагодарил. От сильных толчков палуба заходила ходуном, и Гарраско, не удержавшись на ногах, влетел в обшивку правого борта. Даже через наушники приглушенный стон трущихся друг о друга металлических частей корпуса, которые выстраивались вдоль новой оси, вонзался в уши словно тысячи раскаленных игл. Мостик тряхнуло: раз, другой… и вдруг он начал лихорадочно содрогаться, будто поток энергии бил под са́мой палубой.
– Что происходит? – закричал Виктор, падая в кучу рычагов, маховиков и рукояток, разделявших капитана и штурмана. Его все сильнее охватывала паника.
Вдруг на мостике воцарилась тишина. Судя по показаниям приборов на панели, двигатели внезапно перестали работать.
– Мы заглохли, – объяснил Гарраско, помогая Виктору подняться. – Видимо, что-то снаружи нам помешало, и двигатели отказали.
Услышав сигнал тревоги, оба вздрогнули.
– Давления нет. Твою мать. Если котлы не заработают, то, учитывая крен, через полчаса мы начнем тонуть.
Виктор включил рацию и выплеснул в крике всю свою бессильную злобу. Страж песков взглянул на большой циферблат на панели. Без давления приборы не работали. Существует только один способ узнать настоящую причину поломки: покинуть мостик, зайти в первый пневмошарнир и оттуда перебраться в другую часть корабля. Спускаться на землю опасно – если не подхватишь какую-нибудь инфекцию, тебя укусит комарокрыс. Еще опаснее – сделать по песку больше трех шагов.
Кроме того, через пару минут пневмошарниры инициируют программу автономного выживания (АВ), их гидромеханические составляющие примут форму, наиболее подходящую для отсоединения от Робредо, материнского модуля, – и в путь. А это значит, что: первое – Робредо погиб; второе – нужно торопиться. Малейшее промедление – и программа АВ не признает их и не впустит, посчитав незваными гостями. Или наоборот, впустит, чтобы использовать в качестве топлива или пластичной смазки.
– Возьмем оружие, – рявкнул Гарраско своему помощнику.
– Страж песков, у нас нет на это времени, – Виктор пытался открыть задраенный люк, за которым начинался первый лимб-коридор.
Гарраско схватил динамо-фонарик, оборвав резиновый шнур, которым тот был привязан к переборке, и посветил в полумрак ниши. Шагах в десяти, куда не проникал свет из иллюминаторов на капитанском мостике, начиналась густая тьма. До первого пневмошарнира им предстояло пробираться в полной темноте. Потом послышались звуки какого-то механизма, что немного обнадеживало: в пневмошарнире происходила трансформация – значит, он работал.
Вдруг Виктор, быстро шедший впереди, замедлил шаг. Его сапоги больше не стучали – слышалось только приглушенное шарканье.
– Что такое, черт возьми?! – крикнул Гарраско, в дюжине шагов за его спиной.
– Масло, – ответил Виктор, глядя вниз. – Этот чертов ублюдок пашет изо всех сил. Чтобы провести функциональную трансформацию, ему нужно девять баррелей масла. В пневмошарнире больше рельсов, шестеренок, поршней и карданных соединений, чем в городе с полусотней тысяч жителей.
– Знаю. Он просто пытается выжить. И его устраивает любое нетвердое вещество.
– И кровь, и человеческая плоть тоже. Главное, чтобы эти проклятые металлические детали были смазаны, – скривился Виктор и пошел дальше, стараясь не поскользнуться.
Мужчины преодолели почти две трети лимб-коридора. В каждом пневмошарнире их было два: здесь находилась зона утилизации, куда сливались отходы и переработанные продукты медленной механической трансформации; по сути, это масло, пластичная смазка, спрессованные непереработанные остатки и частицы металла. А главное – шум, самый бесполезный и самый объемный элемент отходов. И самый несносный, конечно. Гарраско с помощником приходилось двигаться, крепко держась друг за друга, чтобы не оказаться на заднице в теплом масле, которое на два пальца покрывало пол. Свет от фонарика едва прорезал темноту, но был бессилен перед сжиженным шумом, доносившимся из-за стальной стены в конце коридора. Несмотря на наушники, мужчины чувствовали, как раздававшийся в темноте грохот пробирает до печенок. Когда свет от фонарика мигнул и погас, они испугались, что голос  пневмошарнира поглотит их навсегда.
Наконец Гарраско с помощником добрались до разделяющей стены из закаленной стали, толщиной сантиметров в двадцать. В ней был сделан герметичный люк высотой метра полтора и шириной сантиметров восемьдесят.
Гарраско провел пальцами по гладкому металлу, и его опасения подтвердились:
– Температура слишком высокая. Дотронься тут.
Виктор коснулся стены и присвистнул. С момента остановки Робредо прошло не больше десяти-двенадцати минут.
– Если мы подольше тут постоим, не так жарко будет, когда зайдем внутрь.
– Да, но нельзя ждать, пока шарнир полностью остынет. На это может уйти несколько часов. Что, если к тому времени он уже будет в двадцати милях отсюда?

Бортовым журналом мне служит записная книжка, найденная в пневмошарнире. В общем, теперь я буду делать заметки, делясь с белыми листами бумаги своими мыслями и впечатлениями от того, где мы оказались. Нам предстоит провести здесь много недель; видимо, это настоящее чудо техники. Виктор потрясен, да и я тоже. Имена на первых страницах этой книжки нас встревожили. Кто составил этот список? Зачем? И когда – до или после крушения Робредо? Карданик, как, видимо, называется пневмошарнир, неплохо о нас заботится. Но меня начинает мучить тысяча разных вопросов.

Помощник попросил Гарраско отойти и, сделав шаг вперед, взялся за круговую рукоятку. Но она даже не пошевелилась, когда Виктор попытался повернуть ее по часовой стрелке.
– Заблокирована, – процедил он сквозь зубы и отдернул руку. – Все еще горячо! – Страж песков снял куртку, оторвал рукав и дал Виктору, чтобы тот обернул рукоятку тканью.
– Черт, теперь рука съезжает.
– Дай я.
Гарраско отстранил помощника, но и его усилия ни к чему не привели:
– Ладно, придется еще подождать.
Он посветил на циферблат часов и прислонился к стене коридора, так, что свет фонарика конусом падал на штанину брюк, сапоги и залитый маслом пол:
– Если я рассчитал правильно, то он разрешит посадку через четыре минуты. Сомневаюсь, что мы успеем дойти до противоположного выхода и добраться до следующего отсека.
Виктор молча кивнул, и Гарраско выключил фонарик. Все погрузилось в темноту.
– Ты когда-нибудь бывал в пневмошарнирах?
Грохот перестал быть таким оглушительным – значит, внутри происходит трансформация. Инфраструктура, наружная обшивка, машинное отделение, каюты уже были виртуально на своих местах, готовые переместиться туда и в реальности. Оставались не менее важные мелочи: установка фланцев и муфт, лужение. Потом начнется третья фаза, большая часть которой будет происходить уже с потерпевшими кораблекрушение на борту, в течение трех часов после отделения от корабля. Именно это имел в виду Гарраско, говоря о том, что температура снизится. Воду, например, можно пить только через пять часов после посадки. Если, конечно, его знания в этом вопросе еще не устарели.
В Академии о теории пневмошарниров говорили туманно: объясняли, что это настоящее чудо механики и конструирования, требующее точнейших расчетов и выполнения («ювелирная работа», по словам преподавателей), однако не касались их преимуществ как модулей для выживания, способных стать автономными, если из-за кораблекрушения отпадет необходимость служить судну на колесах – помогать ему при поворотах и движении по пересеченной местности. Эти недомолвки привели к тому, что в рядах курсантов процветали легенды об опасности пневмошарниров. Якобы однажды в порт на одном таком добрались лишь полдюжины человек. Трое из которых были чудовищно изувечены. Однако все знали: хоть война и продолжается, кораблекрушения происходят редко, на большинстве грузовых и пассажирских судов нет пневмошарниров, а эти шестеро выживших, прежде чем добраться до цивилизации, провели в пути целых шестьдесят пять дней, преодолев почти восемьсот миль.
– Хочешь знать, бывал ли я когда-нибудь в пневмошарнире? – Губы Гарраско тронула горькая усмешка. – Да, в Академии один отсоединили от материнского модуля. Мы четыре недели слушали на нем лекции и написали два экзамена. Но тот пневмошарнир был почти мертв… Отравители из Гильдии постарались, чтобы он стал безобидным.
– То есть ничего не работало?
– Нет, – хмыкнул Гарраско. – Там были масло, пластичная смазка и все остальное, но если ты хотел посмотреть, как работают шкивы, ролики и шестеренки, то самому приходилось их крутить. – Он включил фонарик, чтобы проверить время. Бросил взгляд на циферблат, и свет сразу же окончательно погас. До того как дверь с таймером откроется, оставалось чуть больше полутора минут. Если, конечно, пневмошарниры не сломались из-за падения давления на Робредо. Гарраско швырнул фонарик на пол и продолжил: – Помню, я как-то спросил инструктора, какой яд дали пневмошарниру, чтобы его обезвредить. Но ответа не получил. Потом еще десяток раз пытался выяснить это у преподавателей и офицеров, пока, наконец, кто-то не сказал, что его просто погрузили в сон ; они рассчитывают, что ему вернут функциональность, вмонтировав в военное судно, которое строят на верфи в Мехаратте.
– Погрузили в сон?
– Именно. Думаю, речь шла об анестезии . Мне всегда казалось, что пневмошарниры – нечто большее, чем просто служебные механизмы или аварийные модули. – Гарраско протянул руку, чтобы нащупать в темноте стальную переборку. – Пора.
– Ты готов?
– Да. Ты тоже? – Он ухватился за рукоятку и почувствовал, что она начала поворачиваться без малейшего сопротивления. – Мы сейчас войдем внутрь, а выберемся отсюда только в первом порту, ты это понимаешь? Может, через год.
Во мраке коридора Гарраско услышал, как Виктор сглотнул, и распахнул люк, толкнув его плечом. Этот люк отделял их от пневмошарнира № 1. Вспомогательного элемента Робредо. 

Правда в том, что мы чувствуем себя пленниками. В смысле, не потерпевшими кораблекрушение, а именно пленниками. Вроде бы нам ничего не угрожает. Но здесь куча нестыковок. Например, Кардаником невозможно управлять вручную. И потом, везде столько масла и ржавчины… вряд ли все механизмы до сих пор работают. Не говоря уж о том, как тут воняет. Воздух спертый, затхлый, а из-за того, что тут тепло и много пара, вонь становится просто невыносимой. Надеюсь, Виктор не совсем профан в механике. Мне нужно, чтобы он отключил эту проклятую пианолу с музыкальными цилиндрами.

Горячий розоватый пар окутал их потные лица, смешиваясь с запахом спертого воздуха и смазочного масла. Когда глаза привыкли к белесой пелене, на сером фоне переборки стали видны огромные алые буквы. Вспомогательный элемент Робредо.  И буквы поменьше, появившиеся на панели, которую выдвинули два небольших рычага:

Модуль для выживания 
номер 1, класс T9Y, 2 места.
Верфь Xtax’X, дата не указана.
АКТИВЕН. Приятного пребывания на борту.
Температура воздуха – 27 градусов по Цельсию (снижается).
Вода станет питьевой не раньше чем через 5 часов после посадки.
Туалетом можно пользоваться через 45 минут.

Слова написаны обычным лаком, который блестел от пара. В пневмошарнире наверняка градусов на десять жарче, чем здесь утверждалось. Страж песков и его помощник справедливо сомневались в достоверности и всей остальной информации.
Переглянувшись, они бок о бок двинулись вперед. Все поверхности, казалось, сделаны из сплава, по цвету очень напоминающего латунь; тусклые хромированные детали покрыты тончайшим слоем конденсата. На потолке – лабиринт из труб и муфт. Этот пневмошарнир был новым и использовался раньше только для обслуживания обычного отсека – помогал кораблю наклоняться, чтобы тот без проблем преодолевал подъемы и повороты, – но ржавчина уже оставила на нем следы. Из первоначальной геометрии не сохранилось ничего или почти ничего. Переборки поменяли свое место – откатились в стороны по рельсам или поднялись с помощью зубчатых шестеренок, видневшихся повсюду, даже на самых маленьких деталях. Внутренняя обстановка пневмошарнира была заметно усовершенствована с помощью приводных ремней и вращающихся осей. Казалось, здесь нет ничего, что нельзя передвинуть, поднять, опустить, наклонить или повернуть на сто восемьдесят градусов. Однако, если в пневмошарнире есть разумная жизнь – а вряд ли было иначе, – она могла существовать в форме любого предмета и механизма, предназначенного для перемещения поверхностей и мобильных перегородок. Цель этого первого, поверхностного осмотра, заключалась как раз в том, чтобы выяснить, кто или что управляет маховиками, валами и вращающимися осями, шестеренками, муфтами и зубчатыми ремнями.
Вдруг заиграла музыка. Металлический звук, как из музыкальной шкатулки, раздавался, видимо, из цилиндра с дырочками, который вращался с постоянной скоростью. Когда мелодия закончилась, послышался щелчок, и зазвучала другая, будто цилиндры были поставлены в ряд, и как только замолкал один, на его место тут же перемещался следующий, а потом включалось воспроизведение. Такое не под силу ни одной пианоле.
Гарраско опустился в небольшое кожаное кресло, стоявшее перед несколькими панелями, которые пересекала длинная, но невероятно тонкая щель. Из нее пробивалась полоска света. Страж песков дотронулся до переключателя на правом подлокотнике, панели сместились вверх, и перед ним открылась ослепительная панорама. Пол и потолок пневмошарнира, казалось, были наклонены градусов на двадцать относительно линии горизонта, но составляли совершенно прямой угол с фигурой Виктора, который стоял рядом, тоже желая увидеть место крушения Робредо.
– Да, нас, похоже, ждет путешествие со всеми удобствами, – пошутил Гарраско, подойдя к лобовому стеклу – ему хотелось разглядеть, как выглядит пневмошарнир снаружи. Почти на всех грузовых кораблях обычное стекло заменили стеклогелем: он эластичнее и прочнее, правда, со временем становится непригодным, потому что поглощает насекомых и частички пыли. Еще один недостаток стеклогеля в том, что его сложно чистить. Очевидно, что в лобовое стекло пневмошарнира попадали комарокрысы, не могли выбраться и умирали от отсутствия кислорода. Падаль стекло переварило почти полностью, но перестало быть прозрачным – и поделать с этим ничего нельзя.
Видно было не очень хорошо, но страж песков с помощником рассудили, что на пески из Робредо никто не вышел и корабль, по всей видимости, погружается в кратер; наверно, проблема случилась в средней части корабля, и неисправная колесная пара утащила с собой два соседних отсека, что нарушило равновесие корпуса и сцепление с песком. Из-за того, что поломка произошла во время поворота, спасти корабль уже не могло ничего. Выходит, и пневмошарниры не всесильны, как бы они ни пытались обеспечить комфортное пребывание офицеров на борту.
Минут десять Гарраско с Виктором молча наблюдали, как Робредо уходит в песок: огромные колеса двух центральных секций погружаются все глубже, а вывороченные пластины стеклогеля медленно стекают по гигантским протекторам, словно прозрачный мед. На раскаленных листах железа кипящие капельки воды, испаряясь, гонялись друг за другом; начал клубами выходить пар – значит, скоро пневмошарниры отделятся от материнского модуля. Возможно, другие выжившие члены экипажа наблюдали ту же сцену, укрывшись в пневмошарнирах – незнакомцах, которым они были вынуждены доверить свою жизнь.
Когда панели поднялись, мелодия музыкальной шкатулки стихла – ее прервал монотонный звук постоянно падающих капель и приглушенный гул работающих зубчатых колес. От остальных семидесяти одного члена экипажа – ни крика, ни стона, ни звука. Забравшиеся в пневмошарниры спаслись, другие, видимо, погибли или под обломками судна, или в ядовитых песках, среди которых Робредо потерпел кораблекрушение. Переброситься с товарищами хотя бы словом было невозможно: в самом тонком месте толщина абсолютно непроницаемых переборок – больше двадцати сантиметров. Открыть пневмошарнир тоже невозможно – ни изнутри, ни снаружи. Модуль полностью автономен, и во время длинного пути до порта контакты пассажиров с окружающим миром исключены: необходимые минералы для метаболизма и данные для микроманевров пневмошарнир добывает из песка, а энергию, воду и координаты для движения по курсу – из воздуха.
Вдруг на нужное место встал следующий цилиндр, и полилась нежная мелодия. По крайней мере, музыкальный вкус у пневмошарнира № 1 безупречен. Потом музыка смолкла, и зазвучал металлический, какой-то андрогинный голос:
– Приветствую вас на борту. Меня зовут Карданик.
Не пытайтесь со мной взаимодействовать.
Я просто музыкальный цилиндр. Который вам служит.
Au revoir. 
Услышав эти слова, офицеры улыбнулись и тут же почувствовали прилив энергии. В коридоре, который привел их в пневмошарнир, шум становился все громче. Люк закрылся. По всей видимости, Карданик готовился отделиться от материнского модуля. Стать автономным кораблем. Вдруг пневмошарнир тряхнуло несколько раз, и это напомнило товарищам о страшных мгновениях, пережитых на палубе Робредо незадолго до кораблекрушения. Под ногами снова послышался приглушенный грохот. Потом где-то позади взорвался пар, заставив их вздрогнуть. Несколько минут из трубы извергался раскаленный белесый дым. Прогремел второй взрыв, а следом за ним – и третий. Помещение затянуло туманом, завоняло ржавчиной. Сладковатый аромат, чувствовавшийся здесь раньше, уступил место запаху машинного масла. Принесший его туман не рассеялся и через пятнадцать минут, когда свист выходящего пара резко прекратился. Гарраско и Виктор вытерли запотевшие стекла на своем новом капитанском мостике и обнаружили, что Карданик движется.

Виктор, наверное, не заметил, что справа от нас есть дверь – закрытая, но запоров не видно. Она наполовину завалена тюками с комбинезонами и сменной одеждой для членов экипажа. Не буду пока ничего ему говорить – посмотрю сначала сам. Подожду, когда он уснет. Мы оба едва стоим на ногах. Может, отложу до завтра. Мне страшно. Сижу, листаю список членов экипажа Робредо. Здесь так тесно. Вокруг без конца двигаются какие-то механизмы, все постоянно меняется. От того, что смотришь из окна, не легче. Виктор нашел какие-то шашки и играл чуть ли не час.

Удивительно, но на приборной панели перед командирскими креслами нет ничего – никаких кнопок. Ее поверхность слегка наклонена, а край немного выступает – так, чтобы предметы не скатывались на пол. На подлокотниках своих кресел Гарраско с помощником нащупали несколько переключателей. Снова заиграла музыка, и панель из дымчатого стеклохарда опустилась на лобовое стекло. Небольшой регулятор защелкнул замок, и одновременно открылся ящичек, который по рельсам прикатился к офицерам. Внутри обнаружилось несколько заточенных карандашей, бинокль, деревянный инкрустированный портсигар и записная книжка, на кожаной обложке которой изящными золотыми буквами было написано: БОРТОВОЙ ЖУРНАЛ (МОДУЛЯ) ПОЖИРАТЕЛЯ МЯСА.
– Ого, смотри-ка! Спасибо, Карданик, – возглас Гарраско прогремел в тишине каюты.
– Ни одной кнопки, ручки или рычага. Мы ведь, кажется, не сможем ничем тут управлять. Зато название бортового журнала – лучше не придумаешь.
Оглядевшись по сторонам, Виктор надавил на кнопку, которую они не заметили при первом осмотре. Музыка оборвалась, и послышался странный звук – будто что-то царапалось о зубчатую поверхность, а потом упало на землю и укатилось прочь.
Гарраско взял записную книжку и быстро ее пролистал. Страницы испещрены символами, напечатанными на пишущей машинке. Вперемешку с ними шли чертежи всяких механических конструкций: вставленные друг в друга зубчатые колеса разных размеров, маленькая шестеренка, сцепленная с большой «ласточкиным хвостом», набор карданов и других мелких деталей – то ли шестигранных, то ли гаечных ключей. Кроме этого Гарраско разобрал отдельные фразы из разговоров, банальные повседневные мысли и грубо сделанные наброски, совсем не похожие на точные технические чертежи. Словно тот, кто заполнял этот журнал, то работал, то устраивал себе отдых и развлекался, решив записывать обрывки услышанных разговоров и рисовать все, что видел вокруг себя. Или внутри  себя. В любом случае, и для слов, и для чертежей, нужно было отделять лист за листом от кольцевого переплета и вставлять бумагу в машинку – либо печатную, либо с чертежным пером. Размером буквы были примерно в половину тех, которые печатает обычная машинка. В рисунках же угадывалась старательная, но очень неумелая рука, будто пером водили с закрытыми глазами, в каком-то трансе.
Начав читать первую страницу, страж песков нахмурился. Перед ним был список фамилий, и около каждой стояла буква и странный значок.
– Виктор! – позвал он. – Посмотри-ка сюда. Здесь имена всего экипажа Робредо. И рядом с каждым символ – никак не могу понять, что он означает.
Помощник вытянул шею, рассматривая страницу:
– Наверно, такой есть в каждом пневмошарнире. Может, что-то вроде учетной записи, которую нужно заполнить, если попадаешь на борт: указать фамилии выживших, звания и обязанности на материнском модуле и здесь, на Карданике.
– Да нет, Виктор, смотри – тут некуда что-то еще вписывать. По-моему, уже все заполнено. Символы означают что-то другое. – Он обвел глазами помещение.
– И что же?
– Не представляю. Не вижу логики. Вот, здесь есть и наши имена. Но значки рядом с ними отличаются от остальных. А ведь на Робредо кроме нас есть и другие офицеры.
– И что это значит? Может, список составлен по какому-то другому принципу, а не так, как принято.
Гарраско кивнул:
– Вполне возможно. – Закрыл книжку и положил обратно в ящик. – Попробуем разобраться, когда получше узнаем нашего хозяина.
Слева от кресел раздалось дребезжание – заработала конвейерная лента. Она совершила пару поворотов, исчезла за переборкой и закончила ход за спинками командирских кресел. Виктор и Гарраско развернулись как раз в тот момент, когда конвейер с грохотом ставил на поднос два тяжелых металлических котелка, к которым быстро присоединились такие же кружки и пара ржавых ложек. Несмотря на то, что поверхность была намагничена, одна из кружек упала на пол.
– Наш обед.
– Похоже на то.
Послышался металлический щелчок, конвейер остановился, и снова стало тихо. Гарраско подошел к подносу, взял ложку и принялся ее разглядывать:
– Масло, – сказал он, наблюдая за струйкой, стекавшей по пальцам. – С гигиеной тут неважно.
С потолка, в другой части комнаты, сорвалась капля. Гарраско поднял голову и посмотрел вокруг. Перевел взгляд на поднос с обедом. Открыл котелок и с удивлением обнаружил, что в нем пусто:
– Кажется, обедать еще рано. Да и воду пока пить нельзя, помнишь? – он снова сел в кресло и вытащил из ящика записную книжку. На кожаной обложке – несколько темных пятен. В конце наверняка остались чистые страницы.
– Смотри, что я нашел, – Виктор показал доску для шашек. Латунные фигурки были смазаны каким-то розоватым маслом.
– Да и правда, нужно отвлечься. Я сделаю несколько записей.
В полумраке за их спинами с труб на потолке упала еще одна капля.

Я не смог открыть дверь за грудой тюков. Хочу есть, мне не по себе. Мы вообще ничем здесь управлять не можем.

Временами, когда Карданик перепрыгивал через яму или забирался на дюну, внутри чувствовались толчки, но потом движение снова становилось плавным. Программа сразу корректировала параметры сцепления с песком и, выпрямляя пол или угол наклона кресел, смягчала любую неровность дороги. Каждое действие сопровождалось лязганьем металлических деталей, которое прекращалось, как только оптимальные настройки были выполнены. Они будто бы плыли в стакане с водой: даже если его наклонить, твое положение относительно поверхности жидкости не изменится. Только здесь этот процесс не был столь же бесшумным – как не был и таким естественным. Создатели пневмошарнира смогли лишь отчасти повторить поведение жидкости в изменяющем положение сосуде, но и это удалось благодаря технологиям в механике и производстве смазки, равных которым во всей известной вселенной не сыскать.
По-своему Карданик был почти идеальным, но слишком шумным и медленным, чтобы обеспечить комфортное путешествие. Однако даже грохот огромного количества балансиров, противовесов и стабилизаторов не помешал офицерам заснуть: их убаюкал стук ритмично падающих капель где-то в глубине помещения и тиканье часов, висевших над лобовым стеклом мостика. Это были звуки механизмов, которые и служили двигателями Карданика, как сердце служит двигателем кровеносной системы.

Пленники, настоящие пленники, в этой блестящей, обильно смазанной маслом латунной камере. Мы не понимаем принципов работы трех четвертей всех механизмов (и никак не можем ими управлять). Потолок, например, весь усеян трубами – подтекающими, в разводах от осадка и пятнах старой смазки. Я знаю – видел в Академии – у пневмошарнира бак с маслом располагается на крыше. Оттуда топливо спускается в канал, посылая живой импульс поршням и коронным шестеренкам. Но и на уровне пола есть маленькие баки, из которых смазка перекачивается небольшими паровыми насосами и циркулирует по кругу. Если вдруг масло и пар решат не взаимодействовать, мы здесь в буквальном смысле зажаримся. А ведь от этой тюрьмы ключей нет. Мы именно что пленники. ПЛЕННИКИ.

Виктор дотронулся до капли на полу и растер жидкость между пальцами, пытаясь понять, что это. Теплая и вязкая. И ярко-красная. Мороз пробежал у него по коже. Перед глазами промелькнул бледно-розовый цвет шашек и сифонов с паром, темные пятна на трубах над головами.
– Черт подери!
Это просто невозможно. Наверняка есть другое объяснение. От одной мысли о том, чтобы попробовать эту жидкость на вкус, Виктора чуть не вырвало.
– Страж песков! – закричал он. – Глянь сюда.
Гарраско оторвался от записной книжки и посмотрел на помощника:
– Что случилось? Просто труба подтекает.
Виктор снова присел и, еще раз коснувшись пальцем алой жидкости, показал командиру:
– Ты тоже об этом подумал?
Гарраско кивнул, молча уставившись на лужицу, а потом перевел глаза на потолок, пытаясь понять, откуда могла упасть капля. Там, среди труб, кто-то или что-то истекает кровью…

Нужно пораскинуть мозгами. Я приказал Виктору взять себя в руки. Но он впал в истерику и швырнул свои шашки в одну из переборок. Фигурки рассыпались по полу с оглушительным звяканьем. Я так сильно его ударил, что он упал. Теперь сидит в кресле, тупо уставившись в одну точку за панелью из стеклохарда. Мы оба прекрасно понимаем, что между трубами просто физически нет места для тела, из которого может вытечь столько крови. В смысле, для тела целиком. И я, и Виктор боимся, что эта кровь – не животного. И даже не целого человека. Еще мы обнаружили, что и в других частях Карданика трубы подтекают (не так сильно). Если бы только у нас был крюк… На место первой лужицы мы поставили тазик из латуни. Стыдно признаться, но тому парню наверху мы решили дать имя. Если когда-нибудь эти записи прочитают, я хочу сказать, что мы просто пытаемся выжить, и находка, сделанная полчаса назад, совершенно выбила нас из колеи. Поверьте, в первый раз в жизни я ударил товарища. Но мы должны сделать все, чтобы не поддаться панике. Пусть даже какие-то глупости, за которые нас, вполне возможно, будут судить военным трибуналом. Теперь вы понимаете, почему мы дали имя парню, зажатому между труб? Его зовут Гром.

Щелк . Гарраско резко поднял голову от записной книжки. Несколько секунд цилиндр хранил тишину, а потом снова раздалась музыка, но слишком медленная. Что-то опять щелкнуло и с грохотом упало на пол. Второй щелчок означал, что на место предыдущего уже встал новый цилиндр.
– Карданик жив, Карданик поел
Карданик вас накормит, Карданннннннннннн…

Механизм заклинило, и этот цилиндр тоже упал на пол и укатился прочь. Больше пианола не издавала никаких звуков.
Мостик был погружен в густую голубоватую полутьму с тех пор, как панель из стеклохарда опустилась. Они хотели ее поднять, но никакая команда не действовала. Наклонившись, Гарраско подобрал один из цилиндров с дырочками – тот тоже был весь измазан кровью. Виктор наблюдал за ним, сжав кулаки.
Конвейер за спинами снова начал двигаться – сначала рывками, то и дело застревая, но потом набрав скорость. Из-за переборки с дребезжанием выкатились котелки и кружки. На полпути на пол свалилась ложка. Лента, грохоча, ускорялась. Шла все быстрее и быстрее. Вдруг один из роликов вылетел и с грохотом ударился о трубы, которые поднимались к потолку над самой головой Гарраско. Лента разорвалась, встала дыбом; посуда с металлическим бряканьем посыпалась на пол. Под ногами бесформенной лужей разлился красный бульон, в котором плавали бобы, кусочки подгоревшего мяса и, как показалось на первый взгляд, человеческий пенис.
Из пианолы раздался андрогинный голос Карданика, а с потолка полился ослепительный неоновый свет.
– Еда,
еда, еда, еда,
еда, еда, еда, еда, еда, еда,
еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда,
еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, еда, ЕДА и СВЕТ. Перекомпоновка завершена, воду можно пить, температура на борту – 29 градусов по Цельсию.

Лязг, который сопровождал предыдущие фазы трансформации, прекратился, и воцарилась тишина, прерываемая только звуком падающих капель крови Грома в латунный тазик и на пол в других частях Карданика. В холодном свете неоновых ламп обманчиво казалось, что все вокруг покрыто налетом жира разных цветов – от янтарного, как смазочное масло, до темно-коричневого, от черного, как осадок, до бурого, как свернувшаяся кровь. Сухих поверхностей здесь почти не было, если не считать тех, что находились в части помещения, погруженной во тьму – там с трудом можно было что-то разглядеть. Например, сразу за командирскими креслами начинался мрак, из глубины которого доносился звук падающих капель. По всей видимости, туда Грома и засунули – кто-то или что-то. Как бы напряженно офицеры ни всматривались в потолок, они видели только густую тьму, из которой на пол медленно капала темная кровь.
– Хреново. Хотелось бы его вытащить. Или хотя бы посмотреть, кто это, – проговорил Виктор и подошел к тюкам с одеждой. Он надеялся, что где-нибудь здесь найдется крюк или фонарик. Гром вдруг стал его навязчивой идеей; Виктор не мог думать ни о чем другом – ему нужно было разгадать эту тайну, которая скрывала происхождение красных капель, падающих им на головы. В поисках фонарика он начал выбрасывать из тюка все подряд: легкую одежду, постельное белье, рабочие рукавицы, свитер с узором, какие-то слежавшиеся тряпки. Наверно, они припасены для удобства пассажиров, но сейчас пользы от этого барахла не было никакой.
Наконец Виктор нашел, что искал, – динамо-фонарик, – и потными пальцами нажал на переключатель. Фонарик светил тускло и тревожно мигал. Гарраско поворачивался в кресле, отталкиваясь ногами, и следил за лучом, который обшаривал трубы на потолке. К горлу у него подступил комок. Вдруг Виктор вскрикнул и уронил фонарик. Нагнулся, чтобы поднять, но ноги подкосились, и он упал ничком, опрокинув таз с кровью. Лежа щекой в алой луже, через несколько мгновений он услышал шаги сзади и увидел, что фонарик снова направлен на потолок.
– Ни хрена себе!
Это присвистнул Гарраско. И в тот же момент что-то мягкое и мокрое свалилось на Виктора сверху.

У Грома четыре руки и, по крайней мере, столько же ног. Их засунули между труб, и как только Гром прошел решетку между одной трубой и другой, его положили поперек, чтобы он не упал. Конечности выбрали потому, что между трубами можно просунуть только их. Ни туловища, ни головы у Грома нет. Но это не все: из каждой руки и ноги торчит эластичная трубка, которая, изгибаясь углом, соединяется с большой трубой. Та, в свою очередь, ведет к сборному коллектору, скрывающемуся во мраке на потолке. Здесь создана гидравлическая система, которая работает на человеческой крови. Карданик может двигаться и говорить, потому что у него есть кровь Грома. А Гром – это два, а может, и три человека. Того, чья рука свалилась на Виктора, судя по татуировке, звали Спайс. Или он любил какую-то Спайс.

– Н-н-нам н-надо в-выбираться отсюда… – Виктор умоляюще смотрел на стража песков, язык его заплетался от ужаса при мысли о том, что таят в себе тени за спиной Гарраско. Склонившись над помощником, страж песков приложил руку ко лбу. У Виктора был жар. Гарраско подумывал, не привязать ли его к креслу. Боялся, что товарища снова охватит гнев и он, кто знает, набросится на какое-нибудь устройство, которое нанесет ему еще больший вред. «Или отдаст нас Карданику», – подумалось ему. Гарраско не хотелось, чтобы пневмошарнир почувствовал слабость одного из них и еще сильнее уверился в своей невысказанной бредовой идее всемогущества. Больше всего его страшила перспектива остаться с Громом и его товарищами один на один. Виктор прав, нужно выбираться.
Гарраско снова пощупал лоб помощника. Тот покрылся испариной, глаза лихорадочно блестели, а губы дрожали, беззвучно шепча слова молитвы. В таком состоянии он был уже тридцать шесть часов – с того момента, как они обнаружили кровавый свод из изуродованных тел у себя над головами. Гарраско неотрывно наблюдал за Виктором, сидя в кресле рядом и не вставая; ненадолго закрывал глаза и тут же снова просыпался, внимательно оглядывая все вокруг. На коленях у него лежала записная книжка, а в штаны, на уровне бедра, вцепилась горячая рука Виктора – тиски, которые не ослаблялись ни на миг. И он, в плену этих одеревеневших пальцев, читал и перечитывал пропитанные маслом страницы, внимательно изучал рисунки, просматривал список имен, повторял вполголоса обрывки фраз и делал собственные заметки. Почему-то записи в этой книжке напоминали ему хаос мыслей, который иногда бывает в голове по утрам, после беспокойного сна. Пару раз конвейерная лента неловко пыталась начать движение – долго-долго дребезжала, ролики проскальзывали по резине, как по развевающимся лохмотьям мертвой кожи, а шестеренки вращались вхолостую. Стоило котелкам и ложкам появиться из-за перегородки, как они тут же с грохотом падали. По полу разлились лужи из красного бульона с весьма неаппетитными кусками мяса, мелкими металлическими деталями и клочками волос.
Гток. 
– Если хочешь выжить, отдай мне Виктора. Он мой.
Сам я забрать его не могу,
ты должен мне помочь.
Тогда выживешь. Виктор слаб, он не оправится.
Ему здесь не нравится, поэтому я начал его убивать.
У меня есть дрррррррр…
Голос заклинило, цилиндр вывалился из пианолы и покатился по полу.

Виктору, видимо, очень плохо. Я искал аптечку, чтобы дать ему антибиотик, но ее нигде нет. Все на Карданике в таком беспорядке – как, наверно, и на любом корабле. Кругом одни механизмы, если не считать валяющейся на полу посуды. Аптечка, если и есть, скорей всего спрятана в отсеках за переборками, но туда можно попасть только через дверцу люка с таймером. Ее поверхность совершенно гладкая и такая скользкая из-за слоя масла, что никаким острым предметом невозможно подцепить. Видимо, она откроется сама, когда придет время. Когда будет нужно. Или когда уже будет поздно. Наверняка есть и другое объяснение беспорядку на Карданике: любая деталь здесь может сдвинуться, переместиться или повернуться вокруг своей оси. В геометрии каждой плоскости, каждого угла, каждой формы есть какая-то дерзкая симметрия. Из-за нее ты теряешь чувство ориентации в пространстве. Мозг постоянно рискует утратить свои точки опоры: на зрение полагаться нельзя – того и гляди обманет. Ощущение, что иногда я хожу вниз головой, и как работает гравитация – непонятно. Мне кажется даже, что кровь Грома не всегда падает вниз. А ведь пол – это единственная поверхность, которую можно отличить от других; остальные же – и стены, и потолок – представляют собой беспорядочное сплетение змеевиков, труб, неоновых ламп и плоских поверхностей. С неожиданными провалами в этом хаосе металла и смазочного масла. Когда что-нибудь начинает двигаться, шестеренки и карданы – вращаться, фланцы и муфты – крутиться, хочется только лечь и ждать, пока все это закончится.

Гарраско смотрел, как Виктор мечется в бреду, обливается потом и бормочет что-то несвязное. По его штанам расползлось темное пятно. Под глазами обозначились темные круги.
Страж песков подобрал с пола металлический цилиндр и повертел в руках. Внимательно его разглядывая, он терялся в догадках, откуда взялись эти дырочки для воспроизведения голоса. Хоть доказательств у Гарраско и не было, он не сомневался: на борту Карданика кроме них с Виктором никого больше нет. Ему даже пришла в голову мысль, а не сделан ли этот цилиндр намного раньше, не придумана ли вся история их плена еще до того, как они покинули Робредо. Бегство от неприятельского корабля, записная книжка, музыкальные цилиндры, список имен – что, если все это – часть плана, разработанного много недель назад, плана, который в последние несколько часов так эффективно воплощается в жизнь. Безумие! Это просто невозможно.
Их судьба, выгравированная в золотистом металле внутри пневмошарнира; выжженная в этой тюрьме из блестящих от крови деталей и смазочного масла.
Нет, это невозможно. Бред какой-то. Их одиночество, Гром, медленно умирающий Виктор, который, полузакрыв глаза, смотрел на то, что Гарраско видеть было не дано. Пока не дано. Может, Карданик и прав, может, он должен заплатить, чтобы все узнать, пожертвовать чем-то. Отдать ему Виктора.
Гарраско поднялся. Решение принято. В конце концов, его товарищ все равно умрет. Что сказал цилиндр? «Я начал его убивать». Виктору уже не поможешь. А он хотя бы попытается во всем разобраться. Да, это его долг перед товарищем. Гарраско прокашлялся и посмотрел прямо перед собой.
– Ладно. Я отдам тебе Виктора. Но ты должен сказать, кто все это придумал, – его дрожащий голос отражался от покрытых маслом стен. – Ты дашь мне дописать конец истории.
За спиной что-то со звяканьем покатилось. Потом Карданик погрузился в тишину. Виктор перестал бредить; в его потухшем взгляде теперь чувствовалось успокоение, словно он получил ответы на все свои вопросы. Гарраско опустился в кресло. Наклонился над товарищем и увидел, что предплечье Виктора пронзила длинная тонкая игла. Она высовывалась из крошечного шприца, который торчал из подлокотника. Тот, кто это сделал, даже не позаботился о том, чтобы вернуть шприц на место.
Гарраско инстинктивно проверил обе ручки собственного кресла. Не нашел ни одного клапана, который мог открыться. Он сел в правильное кресло. Это судьба. А может быть, вовсе не судьба заставила его сделать этот выбор. Виктор был мертв. Гарраско проверил пульс и, вытянув руку, бережно прикрыл ему веки. Он бы отдал его Карданику. Но не знал, как и где.
– ТЫ ЕГО УБИЛ, – в ярости прокричал Гарраско. – ЧЕРТОВА СКОТИНА!
Над головой раздался звук, которого он еще ни разу не слышал. Металлический, издевающийся хохот шестеренок.
За спиной Гарраско заскрипели плохо смазанные петли: открылась дверца сантиметров семидесяти в высоту, из-за нее лился бледный голубой свет. Подойдя ближе, страж песков внимательно ее осмотрел: с этой стороны на дверце не было ни ручек, ни выступов, за которые можно ухватиться. Края так плотно подогнаны к стене, что в щели невозможно просунуть даже тонкое лезвие. Сделанную из точно такого же металла, как и переборки, гладкую, без запоров, дверцу можно было обнаружить лишь случайно. Гарраско понял это теперь, когда она открылась. Перешагнув через тюки с одеждой, он вошел внутрь и очутился в очень маленькой комнатке; в центре стоял большой резервуар цилиндрической формы с клубком трубочек на крышке. В верхней части емкости находился иллюминатор, через который голубое сияние разливалось вокруг. Страж песков провел пальцами по металлу: как и все остальное в пневмошарнире, чан был смазан маслом. Отходящие от крышки трубочки поднимались к потолку, извивались всевозможными способами и разветвлялись во все стороны, становясь тоньше и тоньше. Под иллюминатором Гарраско заметил выгравированную надпись. Буквы трудно было разобрать из-за масляного налета. Он вытер поверхность рукой. И, прочитав, вздрогнул.
«Виктор Галиндез, помощник капитана Робредо».
Гарраско отступил и присел на корточки. Как такое возможно? Карданик просил принести сюда товарища. Точнее, приказывал. Именно здесь было его место, его могила. Гарраско должен опустить тело в чан, наполненный люминесцирующей голубой жидкостью. Теперь ему казалось, что резервуар специально сделан по размерам человека: иллюминатор как раз на уровне лица, надгробная надпись – на уровне сердца. Он перечитал мелкие буквы: «Виктор Галиндез, помощник капитана Робредо. Мясо на пути мяса. По-прежнему у штурвала».

Я отнесу Виктора в резервуар. Дело, конечно, не (только) в приказе Карданика, а в том, что сейчас это единственное разумное решение. Раз там место Виктора, то я, разумеется, должен его туда принести. И тогда я буду ближе к Карданику и к разгадке. Но сначала пару часов посплю. Я очень устал. Не знаю, сколько в таком состоянии смогу выносить одиночество. Может, помолиться? Нужно ли снять с Виктора рубашку и штаны? Тогда от него останется хоть что-то, что можно отдать семье. Тело, наверно, они не получат. Или сделать это прямо сейчас? Хватит ли у Карданика терпения подождать, пока я проснусь? Плевать. Но если Виктор не попадет на свое место… Что написано на резервуаре? «Мясо на пути мяса. По-прежнему у штурвала». А на обложке записной книжки? Так. «БОРТОВОЙ ЖУРНАЛ (МОДУЛЯ) ПОЖИРАТЕЛЯ МЯСА». Я устал. Потолок кружится. Надо лечь.

Гарраско был на борту уже сорок два часа. Все это время он не спал, лишь на несколько минут забывался беспокойным сном и просыпался с раскалывающейся головой, держа на коленях раскрытый бортовой журнал. И ничего не ел, кроме таблетки сухого какао. Выпил только пару стаканов воды, от которой воняло хлоркой.
Впервые с последней ночи на Робредо Гарраско крепко заснул.
Виктор стоит перед закрытым люком. Руки висят по бокам, лицо пустое, словно маска. Кожа лоснится. С манжет рубашки что-то стекает – это точно не пот. Да, руки и лицо у него в смазочном масле. Виктор надолго застыл перед переборкой, на которой едва угадываются очертания дверцы. Кажется, его неподвижное тело выжимает из своих пор вонючее масло, оставляющее на рубашке большие черные пятна. Дверца медленно открывается. Гарраско видит пар, заполняющий отсек, и льющийся оттуда голубой свет. Виктор перешагивает через порог, тает в облаке люминесцентного тумана, и дверь так же медленно закрывается.
Гарраско резко сел. Почувствовал горечь во рту и масло на губах. Должно быть, пока он спал, несколько капель упало с потолка. Страж песков провел ладонью по губам и посмотрел на пальцы, проверяя, нет ли следов крови. Нет, это просто масло: Гром милостив. Если верить Карданику, он проспал почти пять часов. Температура снизилась на пару градусов. Гарраско озяб. Попытался встать, но голова закружилась, и он снова лег. Пол тоже стал холодным. Очень осторожно Гарраско уперся локтями, перекатился на бок и опустился на колени. Увидел тазик, наполненный до краев: надо бы его вылить. Гром будет благодарен. Он встал и посмотрел вокруг. Снова это ощущение, что он не ориентируется в пространстве, не может разобраться, где верх, где низ, где право, где лево. Гарраско потер глаза. Он словно внутри яйца, хотя в Карданике углы не просто есть – их миллионы. Однако что-то стало не так. Гарраско чувствовал. Снова открыв глаза, он еще раз огляделся по сторонам. Четыре стены вроде бы поменялись местами. А сверху Гром, зажатый между трубами, кажется, переместился ближе к левой переборке. Тазик, похоже, тоже передвинулся, съехав по полу. Вдруг он понял. И снова закрыл глаза: хотелось дать волю слезам. Пусть они текут по лицу, по щекам, перепачканным черным маслом.
Тела Виктора больше не было. Он остался один.
Больше я, наверно, писать не буду. Может, и эти страницы уничтожу. Я стал писать, думал, что это поможет мне разобраться, что так я дам своему разуму какую-то точку отсчета, точку опоры. Чтобы не сойти с ума, когда буду смотреть вокруг, на все эти поверхности, которые растягиваются и сжимаются, на крутящиеся шестеренки, двигающиеся стены, вращающиеся углы. И все покрыто слоем масла толщиной в ноготь, океаном масла. С волнами и прибоем. Дверца люка опять закрыта. И открыть ее не получается. По крайней мере у меня. Может, люк закрыл Карданик, а может и Виктор. Не знаю. По-моему, здесь все стало по-другому: и стены, и потолок, и кресла на мостике… Мне снилось, что Виктор сам туда пошел. Ему удалось открыть дверцу люка, не знаю как. Он был жив – по крайней мере, сам встал с кресла и подошел к ней. Я оставил дверцу открытой, но во сне она была закрыта. Ее открыл Виктор. И вместо пота у него масло. Теперь он там. Мясо на пути мяса.
Карданик молчит, но он начал активнее работать: постоянно что-то перемещает, передвигает. От лужи с остатками нашего обеда, где плавали куски мяса в соусе из крови, не осталось и следа: кто-то хорошенько здесь все затер. Посуда тоже убрана, конвейер отремонтирован. Сломанный ролик заменен на новый, а поперек резиновой ленты – длинный шов. И есть еще кое-что, мой разум не в состоянии это объяснить. А кожа, видимо, может. Я продрог, здесь очень холодно. А чтобы снизить температуру, нужно много энергии. Именно об этом я и говорю: Карданик проснулся. Раньше он был инертным, а теперь стал сверхактивным. Да, согласен, он молчит. Но дело не в этом (музыкальные цилиндры по-прежнему валяются на полу). Боюсь, их никто не будет подбирать, ведь они больше не нужны: меня пугает мысль, что Карданик может заговорить со мной голосом Виктора. Хотелось бы увидеть, как он лежит, погруженный в этот светящийся голубым чан. Интересно, Виктор в одежде или снял ее и аккуратно сложил штаны на трубу, вделанную в стену. Жаль, что он не оставил одежду по эту сторону люка – тогда я смог бы вернуть его близким что-то кроме этого журнала. Почему я так уверен, что выживу? Я просто верю, вот и все. Да, верю, стараюсь быть оптимистом и надеюсь на лучшее. Раньше этой уверенности у меня не было. И чтобы она появилась, одной энергии, конечно, мало. Нужно что-то еще. Теперь, рассматривая все вокруг, я впервые понимаю, чем, по-моему, на самом деле является Карданик: зверем, огромным зверем, который очнулся после спячки. И впервые за долгое время поглощает пищу. В трубах то и дело что-то грохочет: бульканье, урчание, а потом звук такой, будто кто-то рыгает и пукает. Мясо на пути мяса. По-прежнему у штурвала. Зверь не разговаривает, но живет своей жизнью. Вчера, то есть четыре приема пищи назад, он поднял панель, которая закрывает лобовое стекло, и я увидел пейзаж снаружи – песок, небо, горы. Мы двигаемся быстро. Даже пахнет здесь теперь приятно, пряным табаком.
Я вроде бы начинаю понимать. Журнал, список имен, рисунки… Карданик – это живое существо. Пока пневмошарнир был частью Робредо, он просто спал и видел сны. Наброски, чертежи деталей – это всего лишь сны. Сны животного, которое слышит, как вокруг кипит жизнь, как люди громко кричат друг другу какие-то слова и раздают команды, как что-то грохочет, экипаж переговаривается на койках, а в недрах металлического корпуса раздается скрежет. Карданик все регистрирует, записывает любой обрывок разговора, обращает внимание на каждую мелочь. Знает, что Виктор любит нести вахту в одиночку, что он абсолютно здоров, а я, в случае чего, могу обойтись и без него.
Я привык есть одновременно с Кардаником. Он – через трубы, я – с конвейера (который дожидается, пока я закончу). Карданик, честно говоря, слишком громко чавкает, но меня это не раздражает. Я знаю, что мы получаем из пищи одни и те же вещества: жиры, сахар, углеводы, белки, витамины, минеральные соли, бактерии. Я жую, а Карданик – нет: он питается только кашей и жидкостью. Мы почти одинаково ходим в туалет: он прямо в песок, а я – в наклонный слив или в тазик, который потом забирает какое-нибудь приспособление, чтобы, проскользнув между слоями обшивки, вытащить его наружу и перевернуть. Я делаю заметки, читаю коротенькие рассказы, которые пишет мне Карданик с помощью механической клавиатуры, встроенной в спинку моего кресла, а еще играю в шахматы с гидравлической рукой – она немного поскрипывает. Больше ничем особо не занимаюсь. Разговариваю сам с собой или тренируюсь. Я уже не раз пытался открыть люк, чтобы узнать, как там Виктор в голубом чане. Хотел поблагодарить его через иллюминатор. И посмотреть, что с ним стало – ведь поддерживать функциональность Карданика непросто. Виктор, наверно, пока не хочет говорить со мной, но я уверен: он способен это делать с помощью Карданика. Виктор мне все растолкует, и мы снова сможем работать рядом, хотя и не в буквальном смысле, конечно. Порой мне хочется попросить его открыть дверь и выпустить меня из этого зверя. Конечно, если такая дверь существует. Задний проход, например. Но пока, думаю, слишком рано. Наверняка мы все еще не выбрались из ядовитых песков.
Виктор, кажется, повсюду: у штурвала, в булькающих трубах, на камбузе. Он – энергия, импульс, движущая сила. Текущий ремонт. Я постоянно пишу, что Карданик пашет изо всех сил, чтобы добраться до места назначения, и это правда, но понимаю, что и Виктор нам невероятно помогает. Я это чувствую. В конце концов его тело будет полностью израсходовано, но даже последняя клетка послужит, как хороший офицер. Крови потребуется немало, это уж точно.
Именно Виктор ведет нас по курсу. Лучше него с этим никто не справится, и, если честно, учитывая условия, в которых Виктор сейчас находится, мы не вправе требовать от него большего. А тряску можно и потерпеть. Как там говорит Карданик? Точно: «Мясо на пути мяса». Скоро лента конвейера снова доставит нам ужин. Мясной бульон и тушенное на пару мясо. Кстати, Виктор, тебе не больно, когда мы с Кардаником едим?

Интерлюдия

Делать мне здесь в общем-то нечего, кроме как отмечать и классифицировать вылупившихся из яиц, поэтому в конце концов я стал проводить долгие месяцы за этими картами, пытаясь докопаться до сути. Но не очень-то получается.
Если не считать неба, которое виднеется между трубами, эта пожелтевшая от времени, скукожившаяся от жары бумага, с захватанными бесчисленным количеством рук краями – мое единственное окно в Мир9. Все эти пятнадцать свертков с листами, закрученными в трубочку и замотанными тонкими кожаными шнурками, я нашел на капитанском мостике. Карты испещрены словами и циферками, выведенными четким, маниакально аккуратным почерком.
Мир9 – необъятная планета, запустение которой ранит глаз; почти вся она покрыта пустынями и бескрайними плоскогорьями, где почти нет городов. Местами, прерывая унылость рельефа, по бумаге змеится горная цепь, на которой отмечены самые высокие пики и – очень редко – высоты и перевалы.
Морей, конечно, много. Это еще одна пустыня, в крапинках островов, а на полюсах – паковые и вечные льды. Но вот уже несколько недель меня занимает шестнадцатая карта. На ней только одна надпись сверху: П Р Е И С П О Д Н Я Я.
Эта карта не похожа на остальные: нет ни названий, ни цифр. Но самое странное, что при естественном свете, который пробивается сюда на заре и на закате, все рисунки на ней в считаные секунды исчезают. Карта превращается в безжизненную пустыню. Словно солнечные лучи засвечивают ее, как обычную фотопленку.
Из «Дневников Юсуффа» 

Робредо

Я сразу же должен был понять: есть что-то ненормальное в том, ка`к оно на нас смотрит. Затаившись в песке. Поглощенное урчанием в своих кишках.
Но мне было всего одиннадцать, а в этом возрасте чудеса лишь изумляют. А не пугают. И потом, пустыня так огромна, что ты не сомневаешься – ее крылья тебя защитят, она сильнее любых бедствий. И всегда есть куда убежать.
Просто не надо было ничего трогать, тем более гадать, что это за… Ладно, какой смысл в сожалениях? В том, ке´м я стал теперь, виноват только тот день на дюнах, та встреча. И, возможно, еще неблагоразумие моего отца…
Из «Дневников Юсуффа» 

Юсуфф приставил ладошку в перчатке козырьком ко лбу и посмотрел вверх. Отблески слепили, и, как бы он ни прищуривался, видел только металлическую громадину, смазанную солнечными бликами.
– Пап, что это такое?
Конструкция была высокой, как собор, но неровно уходила в землю. Вокруг – полупогребенная в песке оранжерея из ржавых обломков и мелких деталей, которые ветром сдуло вниз. Рядом с местом, где своим изломом великан погрузился в дюны, угадывались очертания гигантских окружностей – абсолютно голых, без единого клочка покрышки, колес.
Рашид вытер нос рукавом и снял с плеча лук. Уже не одну неделю они преследовали ромбокрыла, и за все это время птица ни разу не спустилась достаточно низко, чтобы ее можно было подстрелить. Старик потратил зря дюжину стрел, их осталось всего штук шесть. Хуже того, он так напряженно вглядывался в небесную синеву, что его единственный здоровый глаз опух и покраснел. И постоянно сочился гноем.
Кашлянув, Рашид сплюнул черный сгусток в песок.
Птица же уселась на торчащий вверх обломок махины, держа в клюве еще живого якоренка, который должен был стать их ужином: маленький грызун яростно размахивал хвостом.
– Что это за штука такая, пап? – повторил мальчик.
Рашид пустил стрелу.
– Каменная мышь, мясо у нее нежное. Тебе понравится.
Мальчик, прихрамывая, отошел. Из песка торчали ошметки полуистлевшей резины и холстины, которые болтались на обломках какого-то каркаса, раздавленного колесами.
Юсуфф взобрался на дюну. На вершине повернулся и сморщил нос. От громадины ужасно воняло – мертвой плотью и птичьим пометом.
Отец натянул тетиву. Через секунду мальчик услышал, как он выругался.
Что-то коснулось кончика носа Юсуффа, зацепило на лету.
Перышко.
Рашид упал, стараясь держать руки в воздухе и не касаться ими песка. Оба рукава рубахи были выпачканы засохшей слизью. Как бы плохо он себя ни чувствовал – а яд вот уже несколько недель убивал его, медленно отравляя внутренние органы, – старался не показывать виду, держался изо всех сил.
Юсуфф разглядывал махину, на верхушке которой сидели десятки птиц. Целая колония, снизу и не увидишь. Наверх они натащили ошметки резины, чтобы построить гнезда среди обломков металла, заляпанного пятнами жидкого белого помета – гуано, отравляющего воздух и разъедающего глаза.
– Папа!
Вдруг ромбокрыл разинул клюв и выронил грызуна.
С неба, сложив крылья, спикировала еще одна птица, которая за мгновение до приземления вытянула лапы, чтобы сесть на острый как лезвие край железной пластины («что угодно лучше, чем песок!»). В крючковатом клюве она крепко держала большую рыбину. Чтобы выследить такую добычу, наверняка пришлось проделать не меньше тысячи километров.
Птица широко раскрыла клюв, и Юсуффу показалось, что он слышит, как рыба с глухими ударами падает в недра металлического великана.
Мальчик снова позвал отца, на этот раз громче.

У них только и было, что несколько полосок вяленого мяса, пара глотков воды да четыре стрелы.
– Пап, нам нужно забраться на эту штуку.
Старик шмыгнул носом и поворошил угли куском листового железа. Жарить на костре было нечего, но огонь они все равно развели – чтобы согреться.
– Может, мы там яйца найдем, – не унимался мальчик. – И стрелы больше я собирать не хочу.
Голыми руками песка никто не касался. Никогда. Иначе вся кожа покроется гнойниками.
Сын был прав, есть им больше нечего.
– Ладно, Юс, я завтра туда заберусь.
Мальчик пристально посмотрел отцу в здоровый глаз и кивнул; другой, левый, выглядел как матовая жемчужина, вделанная в оправу из струпьев. Он сам залез бы на громадину, если бы нога снова не заболела:
– А я буду прикрывать тебя снизу стрелами.
Этот ребенок рассуждал уже совсем как взрослый; уроки отца не проходили впустую – каждый вечер у костра Юсуфф зачарованно слушал его рассказы об их бескрайнем и разнообразном Мире9, особенно о пустыне, которая рано делает из тебя мужчину. Рашид отвел глаза. Несмотря на темноту – а может, как раз из-за нее – махина казалась живой и выглядела жутко. Отец с сыном слышали настороженный стук птичьих лап, поскрипывание железа, сонное завывание ветра в металлическом корпусе. Доносящееся из-под песка глухое бормотание.
Громадина, наверное, простояла тут не один год, а, возможно, и не одно десятилетие.
– Ты ведь знаешь, что́ это, просто не хочешь мне говорить, да? – заладил свое Юсуфф. Мальчик разглядел семь букв, выгравированных на торчащей из песка металлической переборке:
– Эта штука называется Робредо.
Рашид снова сплюнул в огонь и вытер рот рукой. Как мог он сказать сыну, что они были просто добычей – такой же, какую птицы приносили в клювах, лишь чуть-чуть побольше? И Робредо в два счета мог поглотить их обоих, отца и сына вместе:
– Только не трогай, эта громадина хуже песка.
Вокруг Робредо птицы никогда не касались земли – так было испокон веков. Их гуано было лимфой/маслом/бальзамом и нектаром, который стекал по шестеренкам, поддерживая работу механизмов. Благодаря помету внутренности корабля постоянно смазывались и могли двигаться.
– А как же птицы? Почему им можно?
– Можно что?
– Сидеть на этой штуке и приносить ей еду…
Старик покачал головой:
– Не думаю, что там есть яйца, но все равно завтра поищу. А сейчас спи, сегодня никаких уроков. И ложись поближе, если боишься.
Птицы летали туда-сюда всю ночь – постоянно слышалось мягкое хлопанье крыльев. И не только оно: раздавались звуки шлепков, когда добыча, ударяясь о стены махины, падала сверху… внутрь… во чрево.
Отец с сыном спали плохо, постоянно просыпались: им снились болезни, которые разъедали плоть и сжигали кости, снились движущиеся вверх-вниз поршни, зубчатые колеса, фланцы и подъемные краны.

Солнце. Под веками. Будто что-то взорвалось у самого лица, какой-то шкив разлетелся на две половины.
Он резко сел. Тяжело дыша.
Посмотрел по сторонам.
Птицы кричат. Кружат стаями в небе.
Костер погас.
– Папа!
Отца нигде не видно.
– Папааааа!
Мальчик оттолкнулся от песка здоровой ногой, вскочил и покрутился на месте, всматриваясь в даль: до самого горизонта только дюны, песок… И Робредо.
Он остался один.
В лучах восходящего солнца металл отливал кроваво-красным, ядовитым цветом.
– ПАПАААААА!
Наконец увидел следы. Поковылял в ту же сторону: сердце бешено колотилось, левая нога волочилась по песку.
– Юсуфф! – На самой верхушке разваливающейся громадины кто-то махал рукой.
– Папа, как ты меня напугал!
Старик нагнулся, на какое-то время скрылся из виду, а потом появился снова, спустившись на несколько метров ниже. Эта махина, наверное, – настоящий лабиринт из острых обломков и листов железа, так отшлифованных ветром, что по ним можно скользить на заднице.
Птицы истошно вопили и яростно хлопали крыльями: они решили, что до гнезд им не добраться, и, вернувшись с охоты, сбрасывали добычу с неба. Как живые бомбочки, вниз то и дело падали грызуны и ящерицы, крупные жуки и жившие в дюнах змеи.
Рашид, в одних штанах, спрыгнул на песок. Несмотря на пожиравшую его изнутри болезнь, двигался он очень проворно. В руке старик держал завязанную в узел рубаху, куда собрал немного божьих даров. От шевеления плененной жизни мешок ходил ходуном. Но сразу развязывать узел Рашид не стал – покрутив мешком над головой, он несколько раз ударил им по ступице колеса.
– Что у тебя там? – спросил Юсуфф.
– Смотри. – Старик высыпал содержимое на песок.
Из рубахи выпали две окровавленные мышиные тушки, наполовину раздавленная ящерица и еще живой скорпион. В центре лежало немного помятое яйцо из блестящего металла.
– Что это такое? – спросил Юсуфф, схватив его на мгновение раньше отца.
На теплом металле не было ни одной трещины – только пара вмятин от ударов о колесо.
Мальчик поднес яйцо к уху и потряс. Что-то едва слышно звякнуло о скорлупу, словно выражая недовольство. Как будто внутри – крошечная пружинка или какая-то другая деталька, еще более хрупкая.
– Пап, мы сможем его продать?
Рашид отобрал у сына яйцо: он положил его в мешок случайно, обманутый венозным светом утреннего солнца там, наверху.
– Даже не думай. Знаешь, что это? Мы вернем его матери.
Юсуфф непроизвольно посмотрел наверх. Птицы перестали кружиться и решили, что можно вернуться в гнезда. Или снова отправиться на охоту, чтобы принести шестеренкам корабля еду.
– Робредо живой, да, пап?
– Конечно. Он будет жить, пока там останутся птицы. И их помет.
– А яйцо? Отнесешь его обратно наверх?
– Можно просто положить между колесами. – Рашид покрутил яйцо, и в нем снова что-то зазвенело. На этот раз звук стал порешительнее, будто существо внутри немного подросло.
– И оно станет большим?
Старик вытащил зажигалку:
– Ты есть хочешь?
Юсуфф кивнул.
– Мышь, ящерица или скорпион?
Если о яйцах можно забыть, тогда…
– Ящерица!

Папа так и не отнес яйцо на место, как обещал. Но я не хочу его в этом винить, он просто забыл, вот и все. А когда яйцо снова оказалось у него в руках… просто времени уже не было. Столько всего произошло. Внезапно, как бывает в пустыне…
…когда вдруг после долгих месяцев засухи и палящего солнца идет дождь!

Одной ящерицы на двоих (грызунов есть никто не стал) маловато, чтобы заключить перемирие с желудком, но это, по крайней мере, чуть-чуть взбодрило отца с сыном. Рашид поменял тетиву лука и отправился на разведку к Робредо, а Юсуфф снова вскарабкался на дюну и стал смотреть на птиц, парящих в вышине.
Он заметил, что кислотный свет пустыни изменил свой оттенок. Кажется, это чувствовали и птицы, которые нервно перебегали от гнезда к гнезду и тыкали друг друга острыми клювами.
С севера быстро надвигалось покрывало черных туч. На горизонте за Робредо песок и небо слились во мраке.
Над са́мой махиной оглушительно ударил гром. И сразу же подул сильный ветер.
Юсуффу почудилось что-то странное в волосах. Будто кто-то дергал то за одну, то за другую волосинку.
– Папа! – закричал мальчик.
Старика нигде не видно – наверно, он по другую сторону металлической громадины. И не слышит, как его зовет сын, – может, из-за поднявшегося ветра.
У Юсуффа мороз пробежал по коже, руки покрылись мурашками.
Щелканье клювов, шлепки о корпус махины, скрип листов железа.
Мальчик вскинул голову. В небе кружило лишь несколько птиц, еще не успевших укрыться внутри Робредо.
– ПАПААААААА!
Снова ударил гром.
Юсуфф стал спускаться с дюны и заметил, что махина зашевелилась: огромная металлическая пластина сдвинулась в сторону, повернувшись на сорок пять градусов против часовой стрелки. И со щелчком встроилась в корпус. А может, это просто ветер – слишком далеко, чтобы рассмотреть хорошенько.
Ноги увязли в песке, и Юсуфф упал. Метров десять он катился вниз по дюне, плотно сжав губы и зажмурив глаза. Поднявшись на ноги, сразу же стал отряхиваться перчатками.
Поздно. Песчинки облепили его с ног до головы. Как глупо все получилось. Ведь он мог умереть.
С неба упала капля. Мальчик запрокинул голову.
Сразу за первой последовали вторая и третья: они били ему прямо в лоб.
Тяжелые, как орехи.
Папы нигде не было видно. Волоча больную ногу, Юсуфф подошел к Робредо: он кричал что есть мочи, голос срывался от ужаса.
Ни звука в ответ. Дождь усилился, капли текли по лицу, смешиваясь с солеными слезами.
Он плакал – от страха и от чувства, что его бросили.
Глядя на махину с подножия дюны, Юсуфф уже не сомневался: Робредо жив и сейчас, чтобы защититься от дождя, задраивает люки и сдвигает переборки. Огромные металлические пластины надвигались одна на другую с таким страшным лязгом, что волосы на голове вставали дыбом; но выглядело это удивительно грациозно – будто цветок во время грозы закрывает лепестки.
Два неистовых раската грома, слившиеся в один.
И снова скрип петель и щелканье десятков невидимых запоров – один оборот, два оборота.
В полусотне метров ударила молния, и в воздух взметнулся фонтан из песка и обломков железа. Совсем рядом с Юсуффом воткнулась тяжеленная металлическая пластина с острыми краями.
Ливень с бессмысленной яростью хлестал по бокам махины.
Расплавленный свинец неба то и дело пронзали молнии, их отблески плясали по металлическому корпусу Робредо и возвращались обратно. Стало темно как ночью.
В нескольких шагах от Юсуффа из дюны что-то высунулось: ржавоед, с венчиком пушистых лепестков. Подставил стебель под дождь. За пару минут мальчик насчитал еще полдюжины – эти маленькие росточки, не больше ладони в высоту, вылезли из песка повсюду, куда можно было добраться взглядом.
Плач Юсуффа вдруг перешел в крик. А крик сменился воплем ужаса, когда он понял, что заперт снаружи, вместе с цветами и дождем. И некуда спрятаться, ведь вокруг – только пески.
Папа был внутри; от этой мысли Юсуфф чувствовал боль, как от капель, бьющих по щекам. И изменить хоть что-то он не в силах.
Мальчик поднял голову. Птиц больше не видно, они все забрались в махину. Из недр Робредо слышалась оглушительная какофония.
Юсуфф остался ОДИН… Песок, может, его и не убьет. Но убьет что-нибудь другое. Молнии или голод, ржавоеды или чувство, что его бросили, которое сдавило грудь и за считаные минуты высушило слезы.

В первый раз в жизни я действительно остался один. И не был к этому готов: никто не учил меня справляться с внезапно навалившимся, разрушительным ощущением пустоты внутри. Я был парализован страхом и не знал, что делать. Искренне, как ребенок, который цепляется за реальность, чтобы не поддаваться отчаянию, я благодарил дождь, ведь он поставил передо мной задачу, которую нужно срочно решать: как выжить.
Минут десять я безуспешно пытался найти вход в эту махину; наконец сдался грозе и забрался между ступицами колес Робредо – там было темно и очень тесно, над головой нависал потолок цвета черной смолы, откуда слышалось чье-то клокотание.
Такое странное ощущение – будто какая-то незримая, неподвластная мне пуповина спустилась с Робредо, чтобы предложить обмен: непрочное чувство защищенности вместо моей чудовищной боли.
Воняло гнилью, а я все пытался усесться поудобнее и вытянуть больную ногу.
Сухой песок был усыпан кусочками меди, которые переливались, как рыбья чешуя. Мне уже было все равно, можно их трогать или нет. Отец исчез, я остался один и погибну, если мне никто не поможет. Никакой дверцы, никакого люка, никакой ручки, которую можно повернуть и очутиться внутри Робредо, мне найти не удалось.
Я зачерпнул в руку песок и смотрел, как он сыплется между пальцами, песчинка за песчинкой. Наконец в перчатке осталось только несколько коричневых крупиц.
Ржавчина!
Чума машин! О ней мне как-то рассказывал папа: говорил, это – яд, но нам он не страшен, это – пыль времени, которая оседает на шестеренках, карданах и зубчатых колесах, в конце концов останавливает их и убивает.
Ржавая мука посыпалась мне на волосы – я потряс головой.
Тогда-то, наверное, я и увидел яйцо.

Юсуфф вытянул руку из-под навеса. Дождь – как теплая моча, но капли уже не такие частые. Он посмотрел на сухой песок – все крупицы ржавчины исчезли.
По дюнам бежали тени облаков. Еще минут десять, и гроза полностью пройдет.
Мальчик принялся массировать больную ногу. Он промок до костей, но этот внезапный душ, по крайней мере, смыл ядовитый песок. Из клокочущего мрака на Юсуффа вылилась ржавая вода, он постарался отряхнуться.
Потом вылез из укрытия, выпрямился и поднял голову.
В этот миг небо треснуло, как яичная скорлупа. Из прорехи в тучах показался желток солнца.
Бог знает откуда появился огромный ромбокрыл и, прежде чем усесться на верхушку Робредо, совершил несколько пируэтов. Ему явно не терпелось отпраздновать победу над бурей. Не за этой ли птицей они с отцом гонялись так долго?
Отец… Мысль о том, что он больше его не увидит, придавила мальчика как огромный валун.
Дождь закончился, но вылететь из укрытия вслед за ромбокрылом не отважилась пока ни одна птица.
Как раз тогда Юсуфф и заметил яйцо, торчащее из мокрого песка. Оно блестело от капель дождя и казалось совершенным, несмотря на две заметные вмятины.
Мальчик поднял яйцо. Почувствовал, что металл горячий и… вибрирует.
Птичий крик. Юсуфф посмотрел вверх. В небо взмыл ромбокрыл. Сделал пару кругов над головой мальчика и сел на песок метрах в десяти.
– Оно твое? – спросил Юсуфф, протягивая яйцо. – Хочешь его забрать?
Птица подскочила чуть ближе. Она казалась вполне миролюбивой.
– Хочешь, чтобы я положил его обратно в гнездо?
Птица набралась еще храбрости. Теперь от Юсуффа ее отделяло меньше четырех шагов. Этот ромбокрыл выглядел великолепно: весь черный, только вокруг длинной шеи белый воротничок, а размах крыльев – по меньшей мере метра два.
Юсуфф сделал полшага назад.
Дзынь . Что-то у него за спиной брякнуло, задев ступицу, и шлепнулось в песок.
Вздрогнув, мальчик резко обернулся. Между колесами Робредо лежала квадратная пластина – как раз там, где он только что прятался от грозы. На песке обозначился квадрат теплого света, льющегося из металлического чрева, – сверху, оттуда, где еще недавно стоял густой мрак.
Робредо открылся.
«Папа, наверное…»

Я отнес яйцо на место. Не знаю почему. Может, потому что понимал: именно там оно должно находиться. И потом, птица встала между мной и пустыней, так что было никак не убежать.
В смысле, это решение принимал не я. Так сложились обстоятельства, с которыми я тогда ничего не мог поделать.
И мне так хотелось найти папу!
Яйцо обжигало руки; я чувствовал – его тепло должно было мне о чем-то сказать, но я не понимал, о чем именно.
В общем, я радостно положил его на палубу Робредо и присел на корточки, чтобы посмотреть, где очутился. В каком-то невероятном чуде из металла и шестеренок, клапанов и шкивов, карданов и поршней, зубчатых колес, и цепочек, и труб, и…

В свете, который лился сверху, виднелась металлическая лестница, ведущая в чрево Зверя.
Одной рукой ухватившись за ржавые перекладины, а другой крепко прижимая яйцо к груди, Юсуфф с трудом вскарабкался на борт Робредо, таща больную ногу как мертвый груз. Выглянул из люка, просунул плечи, уперся локтями и вытащил себя наружу.
В глаза ударил ослепительно белый свет.
Махина оказалась намного больше, чем виделась снизу, и у Юсуффа перехватило дыхание. Потолок, покрытый лабиринтом труб, был высотой метров десять и почти скрывался во мраке.
Юсуфф поморщился. Чем-то воняло… Чем это?.. Птицами!
Защищаясь от солнечных бликов, мальчик зажмурился и прикрыл глаза ладонью. В воздухе висел какой-то странный туман.
Частички пыли, такие большие, что чувствовались на языке.
Юсуфф положил яйцо на белоснежный ковер из гуано. Перчатки запачкались белым маслом.
Все механизмы, окружавшие мальчика, работали. Кто-то включил их и поставил на минимальную мощность, так что они лишь приглушенно стонали. Сдержанно урчали.
– Папа!
Ответило лишь эхо.
Юсуфф сделал несколько шагов, стараясь не поскользнуться.
– ПАПАААА, ТЫ ТУТ?
Повсюду были птичьи перья: они покрывали белый пол, как снежинки, вились в воздухе, потревоженные работающими механизмами. Но самих птиц он не увидел.
Клубы пара. Выхлопы из клапанов и труб.
Юсуфф закашлялся: дышать было нечем. И жутко воняло слежавшимися перьями.
– ПАПАААА, ЭТО Я!
Ответа нет.
Пошел дальше по скользкому полу.
Над головой – стук лап. Между трубами.
Он поднял голову.
По волосам скользнуло перо.
Юсуфф подошел поближе к одному из механизмов – хотел разглядеть его повнимательнее. Увидел огромный клубок медленно вращавшихся шестеренок, которые двигали несколько шкивов, исчезавших во мраке потолка. Ни головки, ни хвостовика не было, и вообще устройство, похоже, только и могло что производить приглушенный шум. Бесполезное.
Мальчик вытянул шею и пригляделся. Между шестеренок, в латунной чашке, лежали два зуба, вырванные с корнем.
Через секунду туда же со звяканьем свалился третий. Кровь на нем еще не высохла.
Юсуфф отшатнулся. Потерял равновесие и упал.
Над головой судорожно захлопали крылья.
Мальчик попытался подняться. Но ладони поехали, и он упал лицом прямо в белую кашицу. Поднял голову. Один глаз залеплен жижей. Сплюнул покрывавшую губы дрянь, но привкус остался. Привстал на здоровое колено.
Голова кружилась, сердце бешено колотилось. Юсуфф зажмурился. А когда открыл глаза, увидел, что вокруг – птицы. Десятки, сотни…
Они спустились из гнезд, свитых между трубами, и теперь внимательно его разглядывали. Некоторые все еще держали в клюве добычу – небольших ящериц, скорпионов, грызунов и даже рыбок.

Робредо был их королевством, а я – вторгшимся в него чужаком. Такого большого и враждебно настроенного они еще встречали. Я разревелся, а птицы, наверно, решили, что это какая-то угроза. Одни улетели в гнезда, другие сомкнули ряды, приготовившись к худшему.
Но битвы не последовало.
Я был всего лишь испуганным, отчаявшимся ребенком, вымокшим до нитки птенцом, который в тот самый миг, когда свет погас, понял, что он в ловушке. И выбраться из нее невозможно.
В первый момент я почти ничего не видел.
Раздался грохот движущихся механических частей. Лязг листов металла. Скрежет.
Я посмотрел на потолок.
Панели над лабиринтом труб быстро меняли положение, пересекались и надвигались одна на другую в круговороте нахлестов, как в какой-нибудь карточной игре. Солнечный свет ударил как кувалда, зажигая блики на гуано.
Изменился даже ритм работы механизмов. В латунной чашке постоянно что-то звякало.
Сзади послышался звон металла.

Юсуфф обернулся. Яйцо вибрировало.
Звон повторился, на этот раз громче, и на поверхности появился нарост. Он посинел, почернел и вдруг оторвался, как гнойный фурункул.
Что-то светящееся и раскаленное прорезало отверстие в скорлупе. Из яйца высунулся коготь, который изо всех сил пытался увеличить дырку.
Птицы расправили крылья и, перебравшись через сплетения труб и движущиеся панели, взмыли ввысь. Юсуфф смотрел, как они разлетаются в разные стороны. Слишком высоко – ему, наверно, никогда не забраться на верхушку махины, не выглянуть наружу, не спрыгнуть на песок. Не стать свободным.
Металлическое созданьице у него за спиной выбиралось из скорлупы. И дымилось. Пара секунд – и оно, перевернувшись, свалилось в гуано. Это был уродец из смазанных соплями колесиков и шестеренок, за спиной у которого торчало толстое крыло из сырых перьев – вроде хвоста или корабельного руля. Наполовину птица, наполовину… Робредо.
Воняло тухлыми яйцами.
Существо встало и, пошатываясь, направилось к стене. Будто точно знало, куда идти.
Юсуфф наблюдал, как создание ковыляет к цели, а его единственное крыло волочится по полу, оставляя загогулины на мягкой глазури. Мальчик поднялся и пошел следом.
Добравшись до стены, существо снова выпустило свой раскаленный коготь и начало водить им по металлу, пока не вырезало кусочек размером с круглую монету, а потом умудрилось приварить эту железку к своему телу.
– Что ты вообще такое?
Услышав эти слова, уродец поднял крыло, чтобы защитить свои самые уязвимые шестеренки. И взъерошил перья.
Юсуфф присел на корточки. Подходить к твари слишком близко он боялся, не говоря уже о том, чтобы ее потрогать. Будь папа рядом, он бы все ему растолковал: это существо – все-таки машина или птица? Оно вылупилось из яйца, но яйцо было металлическим. Вместо органов у него механизмы, но ведет оно себя как животное. Дымится, как паяльная лампа, но реагирует на звуки. Работает и живет. Не дышит, но растет…
Существо судорожно захлопало единственным крылом и отпрыгнуло под двигающиеся поршни – там Юсуффу до него не добраться.
Мальчик потер щеки и вернулся туда, где сидел раньше; маленького люка, через который он сюда залез, видно не было, везде ровным слоем лежала белая жижа. Сняв перчатки, Юсуфф поскреб пол ногтями, но… Дверцы нет: она, наверно, так плотно приварилась к полу, что не осталось даже стыков.
Утерев слезы, мальчик проверил каждый сантиметр пола и стен – сначала обшарил взглядом, а потом и пальцами. Робредо словно был выкован из монолитной стальной плиты, согнутой тут и там руками демона. Как гигантское оригами. Или, может, вылупился из яйца, такого огромного, что оно касалось неба. Или вырос из песка как чудовищный чертополох-ржавоед – пожирал ящериц и грызунов и становился все больше и больше.
Ища люк, Юсуфф наткнулся на кучу всякой всячины; раньше на борту явно кто-то жил – видимо, небольшой экипаж. Он нашел складной ножичек, три ложки, помазок для бритья, маленькую сковородку, полдюжины костяшек домино, фуражку со знаками различия и две пары противошумовых наушников. И, главное, – стопки кожаных комбинезонов в рундуке и батарею рабочих сапог.
Папа объяснял ему, что Робредо – транспортное судно, экипаж которого состоит из нескольких десятков человек: капитана, его помощника, стража песков, штурмана, кочегаров, рабочих в машинном отделении, техников-очистителей, поваров и всяких чернорабочих.
Мальчика особенно заинтересовали большие металлические цилиндры с дырочками, валявшиеся на полу. Он подобрал один: часть отверстий забита птичьим пометом. Подул в них и вытер цилиндр перчаткой.
Рядом стоял какой-то инструмент – пианола, наверное. Сбоку – круглое углубление, по размерам – как раз для цилиндра. Юсуфф сунул туда руку: пусто. Он еще раз дунул в дырочки и вставил цилиндр в углубление.
Сначала ничего не произошло…

Наверное, как раз тогда я окончательно понял, что отца больше никогда не увижу. Да, Робредо решил разговаривать со мной его голосом. Как он это сделал – тайна, разгадать которую я не могу даже сейчас, годы спустя.
Все же я отчасти благодарен Робредо за то, что он в какой-то степени «вернул» мне отца. Папа снова был рядом, хотя сначала я боялся даже представить, как именно: что от него осталось, а что – утрачено навсегда.
Зубы, лежавшие в чашке, конечно, принадлежали ему, как и кровь, которая постоянно капала из труб на потолке. Потом я нашел и сапоги – они зацепились за пару поршней. Маленькие птички то и дело носили в клювах пучки его волос.
С того дня Робредо/папа стал говорить со мной регулярно.
И со временем я осознал свою судьбу и свое новое предназначение.

Он – пленник. Заложник. Жертва. Уцелевший.
– Ты будешь заниматься яйцами!
Мальчик заревел.
– Папа!
– Будешь вести журнал и записывать, когда и кто вылупился.

Услышав эти слова, механическое созданьице выскочило из укрытия и засеменило в центр помещения. Оно уже заметно подросло.
– И… – Тррр… тррррррк… такк… 
Цилиндр выпал из пианолы, подлетел вверх и – бах – свалился в гуано. Голос прервался.
– Я й ц а м и?
Юсуфф подобрал цилиндр, снова почистил его и вставил на место, чтобы услышать ответ.
– Да, да, яйцами. Будешь их хранителем. А я продолжу оплод…
– ДР… ТРРР… ТАККК! 

Бах ! Цилиндры были слишком грязными, чтобы работать нормально. Сначала нужно как-нибудь их почистить. А еще держать наготове несколько запасных, чтобы Робредо мог давать и сложные инструкции – ведь, похоже, когда корабль разговаривает, голос не следует рисунку, заданному дырочками, и вот так, самостоятельно, может произнести только несколько слов.
Он снова вставил цилиндр.
– А если я не стану этого делать?
– Гд… гда… гадддааххх хааххх… – Это что, смех? Похоже на то.
ТРРРРР… ТТА… ТАККК! 

Я обшаривал корабль до самого заката. Не нашел ни люков на переборках или в полу, чтобы выбраться, ни лестниц, ни веревок, чтобы вскарабкаться на свод из металлических панелей. Но даже сумей я залезть наверх, мне бы не поздоровилось, хотя на страже осталось всего несколько птиц. Они заклевали бы меня до смерти или, по крайней мере, столкнули обратно, чтобы отбить всякую охоту пробовать еще раз.
На капитанском мостике – во всяком случае, мне показалось, что это он, – я нашел несколько карт: они были завернуты трубочкой, вставлены одна в другую и засунуты в цилиндры больше метра высотой. Весь пол там – в засохших сгустках полупрозрачной субстанции, в чем-то вроде застывшего, неподвижного желатина, с окаменевшими внутри насекомыми. Не представляю, что это, но из щелей корпуса свисали лохмотья такого же вещества – как будто с его помощью можно выглянуть наружу, не боясь ветра или поднятого колесами песка.
Повсюду я находил самые невероятные приспособления, предназначения которых не понимал. И боялся, что все это – дело рук дьявола.
Мне было ужасно страшно, но потом горечь и отчаяние оттеснило банальное чувство голода. За весь день я съел только недожаренную ящерицу, так что желудок у меня начинало сводить судорогами.
Я облазил каждый уголок и нашел все что угодно, кроме еды. В шкафчиках в каком-то помещении – в бывшей раздевалке, наверное, – я обнаружил сухую одежду, которая была велика мне размера на два, пару рабочих рукавиц и зажигалку. А еще большую тетрадь, на первых страницах которой отмечали свои смены кочегары машинного отделения – Санчис, Манолете и Паблито. Эти листы я вырвал, а на остальных стал записывать то, что приказал Робредо. Решил: раз я должен работать, то каким-то образом меня будут кормить.
Когда я вернулся в машинный зал, под сводчатым потолком среди механизмов меня ждали два яйца.

Но сразу Юсуфф их не заметил. Он переоделся, расстелил не просохшую еще рубашку на полу, под одной из машин, куда падали солнечные лучи. Нашел в рундуке слишком большие сапоги и более-менее подходящие башмаки и надел их.
Мобильные перегородки начали с лязгом смыкаться. Полоска света на измазанном белой жижей полу становилась все у́же.
Почти все пернатые успели вернуться в свои гнезда; теперь на охоту отправлялись ночные хищники. Какая-то птица спустилась сверху, чтобы показать Юсуффу дар , приготовленный для него Робредо.
Ковыляя, она обошла вокруг одного яйца, а потом ткнула его клювом так, что оно откатилось в белую гущу.
Юсуфф подождал, пока птица отойдет, и, протянув руку, схватил первую половинку своего ужина. Ногтем аккуратно расковырял скорлупу и с жадностью высосал содержимое.
Его окружал прозрачный свет, исходящий от гуано: он затуманивал тени и превращал каждый силуэт в зловещий призрак.
Из-под какого-то механизма выбралось то самое новорожденное механическое созданьице и с разбега прыгнуло на второе яйцо, расколошматив его вдребезги. Потом взмахнуло крылом и скрылось в темноте.
– Ах ты, гаденыш!
Вытекшие из скорлупы белок и желток смешались с птичьим пометом.
– Ну я тебе покажу!

Вот так мне, невольному пленнику, предстояло провести первую ночь на Робредо. С тех пор минуло уже девятнадцать лет, но воспоминания все так же обжигают память. Стоит мне закрыть глаза, как я снова чувствую запах мрака этих медленно тянущихся ночных часов.
Помню, как было жарко, как капала кровь, помню грохот, вонь и страх. И самое главное – помню, о чем думал, лежа вместо сна в каком-то бесконечном забытьи: эти перегородки больше никогда не откроются, я больше никогда не увижу света. Все механизмы здесь придуманы с одной безумной целью: создать ночь. Такую темноту, пробиться сквозь которую не сможет ни один луч солнца. А птицы отщипнут куски от этого мрака, не знающего, что такое свет, и разнесут их в своих клювах по всем уголкам Мира9.
Я ошибался.
Но тогда в душе все леденело от этой мысли, я вздрагивал от каждого шороха и ждал, пока закончится ночь, терзаемый ненавистью и отчаянием. Съежившись, я лежал в белоснежной жиже, которая покрывала все вокруг. Потом проснулся от голода, и солнце гладило мне ресницы.
Рядом валялась мертвая чайка, у самых кончиков пальцев. Птица упала ночью из гнезда между трубами. Внезапно, без всякой причины!

Отличный завтрак, подумал Юсуфф. Можно было поджарить чайку над пламенем зажигалки или сварить над паром от машин, которые работали вокруг.
Мальчик выбрал пар. Ощипал птицу, разделал, вынул кости складным ножиком и разрезал жирное мясо на полоски, как учил его отец. Положил куски на решетку трубы, из которой выходил пар в нескольких сантиметрах от пола. И выбросил кости.
Пока мясо варилось, Юсуфф пошел к обнаруженному вчера душу. Ужасно хотелось пить. Залез в кабину и повернул кран. Как ни странно, вода полилась нормальной струей.
Она была мутная и воняла ржавчиной, но не время привередничать. Ничего страшного, если он умрет от инфекции – быстрее воссоединится с отцом.
К горлу подступила тошнота. Мальчик прислонился к стенке кабины и завернул кран. Закрыл глаза. Дурнота прошла. Повезло, что в баках Робредо есть вода – может, накопилась во время последнего ливня. В любом случае надолго запасов не хватит, так что Юсуфф велел себе не тратить ее зря.
Когда он вернулся в машинный зал, кости исчезли.

Чайка варилась два часа. Леденящий ужас утих: я нашел воду, а значит, выживу. Если честно, первые пару дней я думал, что есть и другие способы умереть – не мучаясь так долго, как при медленном обезвоживании. От горя, например, или отравившись ядом.
Но птицы приносили мне все, что только можно представить. И организм быстро привык к манне, которая в буквальном смысле падала с небес. От меня требовалось только бросать остатки в контейнер, из которого в трубы и механизмы отправлялось все, что я не съедал.
В конце концов я нашел яйца.
Они лежали в тесном отсеке на корме, на полках – наверное, несколько сотен. Рядами, отсортированные по размерам. Две механические руки снимали яйца с конвейера, ползущего по полу, и осторожно клали на место для вызревания.
Я должен был следить, чтобы лента не стопорилась, а механические щипцы работали с максимальной аккуратностью и не мяли яйца. А еще убирать старую скорлупу и другой мусор, который мог помешать сложному механизму укладки.
Вот такую работу отшельника я и выполнял каждый божий день. Девятнадцать бесконечных лет.
В журнале я записывал дату – по собственному календарю, размер яйца – «маленькое», «среднее» или «большое» – и, самое главное, отмечал особенности содержимого. А еще писал, сколько часов или дней новорожденный без дела болтался по Робредо, прежде чем встроиться в механизм корабля.
За это время я видел, как умирают сотни птиц – без всякой видимой причины, как первая чайка.
Яйца не только требовали большой заботы – кто бы из них ни вылуплялся, каждый раз это были неожиданность и удар под дых. В первых я нашел кусочки отца среди шестеренок, шайб, винтиков, гаек, рыжачков, пружин, карданов и кучи других деталей. Даже сейчас я не смог бы определить, для чего нужны некоторые штуки.
Одним словом – запчасти.

Второй день Юсуффа на борту Робредо был еще хуже первого. Он решил обшарить все уголки корабля, исследовал каждый коридор, каждый закоулок.
Нашел кучу нужных вещей – несколько кастрюль, большой нож, полотенца, курительную трубку, – но не обнаружил ни одного люка или двери, через которые можно хотя бы посмотреть наружу.
Он пленник, совсем как птенец в яйце. «Яйца, – подумал Юсуфф, роняя слезы. – Я, наверно, еще не родился».
Мальчик вернулся в машинный зал, уселся на пол под мобильными перегородками, прижавшись спиной к поршням, и задремал на солнце. С Робредо не убежать. Из этого чертова яйца не выбраться.
Он сидел с закрытыми глазами и слышал, как на пол падает предназначенная для него манна – свежее мясо и рыба.
Многие сброшенные животные были еще живы. Какое-то время они шевелились, тыкаясь во все стороны, а потом умирали от ран, полученных при падении или от удара птичьим клювом.
Юсуфф вспомнил, что уже за полдень: жара стояла невыносимая. Он снова пошел в душ и немного попил. Вода стала теплой и воняла еще сильнее, чем раньше. «Я просто еще не родился, – представил себе мальчик, – наверное, поэтому мне и кажется, что здесь все такое отвратительное и не доведенное до ума.
Он вспомнил о голосовых цилиндрах. Может, они что-нибудь расскажут.
Вернулся в помещение и поднял один из них.
Сначала нужно решить, как задать вопрос, чтобы пианола ответила прямо и понятно.
– Точно, придумал! – мальчик начал вставлять цилиндр, но остановился. Он не хотел спрашивать «когда» – слишком страшно услышать ответ. Но…
– Почему  ты меня не выпускаешь? Что тебе нужно?
Несколько секунд было тихо; дырочки на цилиндре предназначались для звуков, а не для молчания.
– Яйца! Мне нужны запасные части.
– Но при чем здесь я?
Другой цилиндр. Тррррррррррррррр… таккк!  Послышался резкий треск, потом что-то выстрелило вверх и отрикошетило от одной из труб, переполошив птиц.
Вниз полетели перья и белый помет.

У меня есть кое-какие новости.
Вчера Робредо начал двигаться.
Столько лет прошло, я уж думал, этого никогда не случится. Несмотря на запчасти и все остальное.

Стыдно признаться, но стоило мне расспросить цилиндры, как я начал ждать, когда из яиц вылупится какой-нибудь маховик, рычаг или ключ. Не сомневался, что такая запчасть может мне пригодиться. Уж я бы нашел, куда ее приспособить!
Вы спросите, что за коготь был у того существа, которое околачивалось рядом и пыталось украсть у меня еду. Так вот, как-то раз я нашел крыло, прикрепленное к переборке. Уже ненужное. Его шевелил поток воздуха от работающих поршней. Созданьице было лишь запчастью и нашло свое место в механизме Робредо. Через несколько дней перья с крыла облетели, как лепестки с увядшего цветка.
Рождались и другие уродцы, который были моей единственной компанией на протяжении десятилетий, хотя «живыми существами» они оставались всего пару часов, максимум – пару дней. Но ни маховиков, ни ключей не появилось. Не родилось даже достаточно мощного кислородного копья, способного прорезать толстые металлические стены, в которые я был заточен. Не родилось ни веревок, ни кусков лестницы, чтобы забраться на свод. Если не верите, в приложении к этому журналу о новорожденных все записано.
Завтра исполнится ровно двадцать лет с того дня, как исчез мой отец. Двадцать лет с того дня, как я забрался на Робредо, чтобы его найти. Надо бы отпраздновать, наверно. Поджарю птичье мясо, приготовлю яичницу. Может, пару скорпионов съем – вместо сухофруктов.
Несколько страниц назад я вроде бы упоминал, что мы начали двигаться. Голова у меня теперь работает не так хорошо, наверное, из-за однообразия в еде.
Идем мы нестерпимо медленно, да и наружу выглянуть я не могу, но сомнений нет – мы движемся, я чувствую это по вибрации пола и вижу по звездам в ночном небе.
Мне тридцать один, у меня борода и длинные волосы. Выгляжу как старик. Надо бы постричься.
Может, завтра, на годовщину исчезновения папы.
А еще в дневник я записываю, сколько гибнет птиц. Это немного отвлекает от монотонного подсчета яиц.
Тысяча сто двадцать три… 1123! Чайки, альбатросы, вороны, ромбокрылы и совсем маленькие птички, которые приносили мне лишь сколопендр да букашек…
И все умирали мгновенно!
Яиц чуть поменьше.
Девятьсот семьдесят шесть.
976!
Мы идем к морю. Я это чувствую. Именно туда. Птицы все чаще приносят свежую рыбу. И все меньше комарокрысов, которые живут в пустыне.
Если бы только я мог посмотреть вокруг, а не только вверх. Взглянуть хотя бы один разочек.
Но, может, все это правильно.
Со временем я понял, что и Робредо – тоже яйцо. А я лишь птенец. Наверно, я должен страдать от этого и кричать, пока не охрипну.
Может, я еще не родился.
Рано или поздно меня вытолкнут наружу – остается лишь надеяться, что не будет больно. И я не умру от удара о песок или камни.
Время здесь, видимо, скрупулезно отсчитывается часами с зубчатым механизмом, так что, думаю, все должно произойти в какой-то важный день, например, в годовщину последнего приема пищи: в день, когда исчез мой отец.
Завтра.
А если этого не случится в течение… хм, тридцати семи часов, когда панели над трубами открываются и луны Мира9 светят в ночной темноте, я смирюсь и пойду спать.
И буду ждать еще год…

Интерлюдия

Стоооой!
Ледяной ветер подхватил крик. И сразу же послышался кашель.
Караван дернулся и замер. Грохочущая процессия из пятидесяти пеших и десяти конных остановилась. Вниз соскользнули лямки, тросы и цепи, и полдюжины измученных людей повалились на лед. Крик значил только одно: отдых. Пусть и всего на пять проклятых минут.
– СТОООООЙ! Стой! – повторил впередсмотрящий.
Еще несколько человек рухнули на колени.
Бушевала страшная метель. Мороз пробирал до костей…
В лед что-то вмерзло. Похоже на человека в толстых латунных доспехах. Солдат?
Впередсмотрящий бросил жезл, присел на корточки и попытался счистить затвердевший снег со льда рукавицами. Потом снял их, поскреб поверхность голыми руками и стряхнул снежную пыль рукавом шубы: так удалось освободить небольшой круг, сантиметров двадцать-тридцать в диаметре, – как раз по размеру блестящей металлической маски. Пригляделся повнимательнее: маску словно бы не просто положили на лицо, а отлили прямо на коже: морщины на щеках и лбу, невидящие глаза… Голова и маска были одним целым, невероятным, чудовищным сплавом металла и боли.
Подобрав жезл, впередсмотрящий встал и обернулся, чтобы оглядеть неподвижный караван. О людях, с которыми такое произошло, он слышал и раньше, но своими глазами видел впервые. Все побросали тросы и ждали какой-нибудь команды. Сзади возвышался киль Робредо – махины водоизмещением 25 200 тонн, с 8 котлами, способными развивать мощность до 45 000 лошадиных сил, 73 членами экипажа: казалось, корабль упирается в небо – в эту голую плиту из пустоты, на которой не было ни облачка, а только гигантская перевернутая черная тень…
Прежде чем начать движение по бескрайней ледяной пустыне, огромные колеса Робредо (каждое – пять метров сорок сантиметров в диаметре) заблокировали с помощью промасленных скрученных полотнищ, чтобы корабль проще было везти по льдинам. Так, сменяя друг друга, пешие и конные тащили эту махину, словно циклопические сани. Во мраке чрева Робредо теснились сотни птиц всевозможных видов и размеров и грелись у его труб, погруженных в сон. Даже снаружи было слышно беспокойное хлопанье крыльев и непрекращающиеся удары клювов по металлическим переборкам.
К впередсмотрящему подбежали два человека из первого ряда. – Что случилось, Мадук?
– Болезнь! – сплюнул тот. – Дальше идти нельзя. Придется сделать крюк. – Изо рта у него вырывались клубы пара, на бороде намерзли сосульки.
– Дай посмотреть! – Парень покоренастее присел над расчищенным кругом, жмурясь от ослепительной белизны снега. Глаза латунного солдата блестели как шарики; казалось, он хочет заманить тех, кто его нашел, под лед, толщина которого в этом месте над его лицом была, наверно, не больше двух ладоней. Парень поднялся и отошел. – Как, черт подери, он вообще тут оказался?
– Вмерз в лед, вот и не утонул. Может, свалился с борта проходящего корабля и лежит здесь уже много лет. Или сначала плавал как часть какого-нибудь айсберга.
Побросав тросы и цепи, сквозь вьюгу к ним начали пробираться остальные.
– Везти корабль у него над головой – кощунство. Нужно повернуть Робредо и сделать крюк.
Вдруг от корабля отделился темный силуэт, взмыл в небо и пару раз облетел покрытые снегом дымовые трубы.
И люди, и лошади задрали головы вверх.
Ромбокрыл взлетел еще выше, покружил в вихрях метели и вдруг припал на одно крыло… Еще секунда – и птица камнем рухнула вниз.
По рядам пробежал испуганный ропот: теперь жди беды.
Трое поспешили к месту, куда упала птица. По снегу уже разлилась алая лужа. Ромбокрыл был размером с запеленатого новорожденного, перья – в инее, окоченевшие крылья распластаны по льду, словно их выдули из стекла. Голова разбита.
– Позовите отравителя! – закричал один.
– Видимо, птица выбралась из прорехи в металле, – произнес впередсмотрящий.
Каждый знает, что смерть ромбокрыла приносит несчастье. Ведь он – часть Робредо. И неважно, что в лед вмерз какой-то парень. Хотя, может, это вдвойне плохой знак.
Нужно выяснить, умерла птица от удара об лед или ее сердце остановилось еще в воздухе. Это надо знать наверняка.
Через несколько минут появился отравитель. Тощий, сгорбленный мужчина, c седоватой бородкой, которая делала его похожим на куницу. Он задыхался от бега с тяжелой торбой, перекинутой через плечо. Отравитель погрузил Робредо в сон, чтобы люди, не рискуя жизнью, могли подчинить его своей воле. Он шел в самом хвосте каравана, в сотне метров за кормой, проверяя консистенцию и температуру масла, вытекающего из корабля. По ним можно судить, не захочет ли Робредо проснуться раньше времени.
Отравитель перевернул ромбокрыла и распахнул ему клюв. Сняв рукавицу, обмакнул в кровь кончик указательного пальца и лизнул языком:
– Он умер в полете, – прозвучал приговор. – Слишком холодно, сердце не выдержало.
Подошли и другие мужчины – измученные лица, как маски из бороды и снега. Никому не хотелось разговаривать; поглазев на солдата из латуни, люди потянулись посмотреть на ромбокрыла, опрометчиво вылетевшего на холод. Между этими дарами мороза – одним в небе, а другим подо льдом – наверняка есть какая-то связь.
– Эй, сходите-ка за цепями да принесите штук шесть. Растяните их от того человека до птицы по прямой линии, – приказал впередсмотрящий. – За нее мы не будем заходить. Может, это какой-то знак – например, что здесь лед тоньше.

Робредо не удавалось повернуть даже на миллиметр. Застрявший во льду корабль противился усилиям людей.
Три цепи порвались, со свистом рассекая воздух и человеческую плоть. Двоих разрубило на куски, еще четверых сбило с ног, как кегли, и больше они не поднялись.
Лед окрасился алой кровью.
– Не выйдет! – горько заключил впередсмотрящий. – Придется тащить его назад, примерно милю, и делать поворот по большой дуге.
Значит, они потеряют день пути, а может, даже два. Притом что люди и так едва стоят на ногах.
– Уже слишком темно, подождем до завтра.
На совете мудрецов решили разбить лагерь под килем Робредо – так они смогут защититься от ветра. Трое будут нести караул около человека из латуни и следить, чтобы никто не заходил за цепи, разложенные на льду.
Из-за облаков выглянула прозрачная луна, лед засеребрился.
Людям запретили разводить огонь и готовить пищу.
Палатки медленно заносило хлопьями снега и света, падавшими с палубы Робредо.
Раздраженные мужчины заснули как убитые, но их мучили кошмары. Палатки прижимались к колесам корабля, словно яйца, лежащие между лапами наседки.
Слышался кашель и приглушенные ругательства. Стужа сковала не только руки и ноги, но и разум. Северный ветер сдувал с палубы корабля выпавший за день снег. Тускло светила луна, ледяная мука сыпалась на крыши палаток.
Птицы в металлическом корпусе затихли.
Ржавчина спала́.
Тогда-то и раздался треск. Будто что-то раскололось на куски.
Сна как не бывало. Люди повскакивали со своих мест.
Кто-то заорал: «СПАСАЙСЯ!»
Треск повторился.
Паника, сигналы тревоги, крики.
Лед задрожал.
С угрожающей быстротой по нему во все стороны побежали трещины.
В воздух взмыл фонтан ледяной воды, окатив борт корабля.
Раздался лязг и визг металла.
Лед в ответ застонал. Огромное колесо провалилось в воду, обдавая всех вокруг веером брызг. За ним последовали и два соседних.
И снова треск – будто отрывались пуговицы, одна за другой. Корабль накренился. Лед сотрясся.
– ПОМОГИТЕЕЕЕЕЕЕЕЕ!
Ледяная глыба, перевернувшись, увлекла за собой две палатки. В бурлящей воде, захлебываясь и истошно вопя, барахтались трое мужчин.
Раздался оглушительный треск, и корабль, содрогнувшись, встал на дыбы. С корпуса Робредо в воздух подлетели куски белоснежной ледяной корки и упали, разбившись вдребезги.
Вопли, проклятия, стоны.
На мгновение из воды показалась голова лошади в сбруе. И животное сразу погрузилось в бездну…
Каждую секунду то тут, то там появлялись трещины. Люди, не успевая убежать, падали, как кегли, и соскальзывали в ледяную воду.
Душераздирающие крики.
С ужасным лязгом и скрежетом корма Робредо взмыла вверх. На мгновение корабль замер, завис между луной и льдом. И медленно стал погружаться в воду. Как лезвие – в плоть.
Прежде чем морская бездна успела поглотить дымовые трубы, из металла вырвалось на волю черное облако перьев. Послышалось щелканье клювов и хлопанье крыльев: очумев от холода, обитатели Робредо метнулись в небо.
Сотни птиц обрели свободу за мгновение до того, как оказаться в воде. И теперь кружили в блестящей лунной дымке.
Ночь изо льда и ветра.
На льдине какой-то мужчина с трудом поднялся на ноги. Это был промокший насквозь отравитель – последний оставшийся в живых. Он попытался что-то сказать, но не смог. Сделал шаг и упал на колени. Стал копаться в своих склянках: все разбито, все, ничего не уцелело – в торбе только осколки и пролившиеся снадобья.
Лед задрожал. Отравитель вцепился в него руками.
Льдина, на которой он остался в одиночестве, непрестанно тряслась и раскачивалась, так что ему приходилось ползать на четвереньках, чтобы хоть как-то удерживать равновесие.
Лязг металла. От которого дрожь прошла по телу.
Под белоснежным льдом бурлила черная вода. Из бездны слышался приглушенный грохот, пока Робредо, эта живая громадина, погружался во мрак.
Вдруг лед снова стал ровным. Все затихло. Никто не шевелился, только тут и там на снегу – лужи крови, выдранные перья и куски мяса. Почти всех поглотили ледяные воды безмолвной пучины; остальные, избежав этой мучительной кончины, вымокли с головы до ног и нашли свою смерть на льдинах – как и некоторые вылетевшие из Робредо птицы – погибнув от переохлаждения или ран.
Отравитель с трудом поднялся на ноги. Его трясло. В полуметре на лед что-то упало, обрызгав все вокруг теплой кровью.
На снег сыпались птицы. Он тут же увидел еще четырех.
Поднял голову и посмотрел в темное небо, освещенное луной. Там кишели птицы: почти все, похоже, спокойно переносили стужу.
Но улетать они не стали – сели на лед, осторожно подобрались к трупам и устроили пир из человеческой плоти.
Отравитель не сомневался: скоро очередь дойдет и до него. Но все же постарался их отогнать. Едва держась на закоченевших ногах, он кричал и кидал в птиц снежки. Пока не остался совсем без сил. Еще несколько минут, и он, вымокший насквозь, больше не мог стоять.
В паре метров от него сразу приземлился ромбокрыл. Тут же прилетел второй, намного больше. А потом и третья птица – кажется, маленькая чайка.
Они даже не стали ждать, пока он закроет глаза.

Кхатарра

Положив весла на колени, Лара осмотрела тыльную сторону ладоней. Руки не дрожат, побочных эффектов нет. Она перевела взгляд на воду, туда, где из-под лопасти вылетала сероватая пена, а потом уставилась в белесую даль.
Из-за теплых солнечных лучей на поверхности моря играли блики – болезненные, лихорадочные; ближе к горизонту они становились темнее из-за собиравшихся на востоке черных туч.
В воздухе ощущалась близость Кхатарры.
В мешке на дне лодки испуганно пищали наживки.
Лара взяла вторую таблетку и, запрокинув голову, положила в рот.
Cидевший на корме Марчело молча протянул ей фляжку.
Девушка посмотрела на тучи на горизонте:
– Тебе страшно?
Парнишка лишь пожал плечами:
– А тебе?
– Немного. Как и всем. Это нормально.
Брат Лары, который был младше на четыре года, забрал фляжку и жадно отхлебнул.
– Сколько таблеток ты съел?
Марчело оторвал взгляд от воды.
– Три.
– Дай посмотреть руки… Не тряси ими. Теперь язык.
Мальчик широко раскрыл рот.
– Глаза.
Марчело сдвинул на лоб большие черные очки.
Над головами Лары и ее брата покружилась чайка, потом уселась на нос лодки, пытаясь устоять на единственной лапе. Оба глаза у нее были повреждены – казались перламутровыми и пустыми, а брюхо и грудь кое-где покрывали блестящие чешуйки. Чайка вела себя беспокойно – наверное, чувствовала приближение бури.
Вдруг птица камнем упала на дно лодки и начала трепыхаться, изо всех сил пытаясь расправить крылья.
Лара отпрянула; из уключины вывалилось весло и съехало в воду.
Чайка барахталась и истошно вопила. Но из тесной лужи на дне лодки выбраться не могла. Птица будто бы вдруг стала очень тяжелой – настолько, что больше не могла летать. И подняться тоже – ведь лапа у нее была только одна.
Лодка начала раскачиваться из стороны в сторону.
– Выкинь эту дрянь за борт!
С трудом удерживая равновесие, Марчело встал, взял уцелевшее весло из уключины и направил на чайку.
Перепуганная птица отчаянно затрепыхалась. Крылья пропитались вонючей водой; чайка билась как выброшенная на берег рыба.
– Брось ее за борт, за борт! – вопила Лара.
Длинным деревянным веслом парнишка ткнул в чайку. Но птица не затихла и не присмирела, а начала долбить деревяшку клювом. Почти ничего не видя, она все же вскарабкалась на лопасть, готовая бороться за свою жизнь до последнего.
Марчело поднял весло и резко повернул: тварь улетела за борт.
С чудовищным всплеском плюхнулась в грязную воду метрах в десяти от лодки.
Перья затрепетали, вода запенилась.
Тяжелое тело почти сразу же пошло ко дну. Принимая неожиданную добычу, сверкающие тысячами бликов волны сомкнулись над ее головой.
Лара присела на банку на корме. Чаек, этих мерзких созданий, она ненавидела с детства и в глубине души ужасно боялась.
– По-твоему, у этой птицы была Болезнь? – спросил Марчело, вылавливая второе весло из воды. Надо бы ему поторопиться: остров уже давно маячил на горизонте, а теперь еще им помогало течение, так что до Кхатарры – рукой подать.
– Конечно, ты же сам видел! Тело уже начало превращаться в металл: она стала такой тяжелой, что даже летать больше не могла.
В том месте на носу лодки, где чайка билась из последних сил, на обшивке и на банке, поблескивали похожие на жемчужинки пятна гуано. Стараясь не задеть их рукой, Марчело нагнулся, чтобы разглядеть капли поближе.
Из большого мешка, лежащего между ног, Лара вытащила обрывок ткани и бросила брату:
– Сотри их хорошенько, а потом выбрось тряпку за борт!
Туча закрыла солнце.

Остров был гигантским кладбищем металлических обломков: на дне годами громоздились затонувшие корабли, пока не образовался целый материк из ржавых кусков железа.
Свалка металлолома. Гордиев узел трухлявых остовов, гнилых развалюх.
Поднимающийся из воды кастет, который угрожает одним точным ударом разбить небо на тысячу осколков.
Корабли на колесах и без них, материнские модули, пневмошарниры… мертвые или умирающие. Или погруженные в сон – если они оказались в таком плачевном состоянии, что починить их не удалось, а оставлять рядом с людьми было слишком опасно.
Лара и ее пятнадцатилетний брат Марчело (вообще-то пока только ученик) плыли на Кхатарру, потому что были отравителями. И выполняли неблагодарную миссию: убить металл раньше, чем металл убьет их. Они, как и все члены Гильдии, использовали химию против металлургии и зелья против лезвий.
Убийство громадины водоизмещением в 25 000 тонн – дело сложное, требующее храбрости, чутья и тонко развитых органов чувств.
И брат с сестрой обладали всеми этими качествами, пусть в чем-то был лучше Марчело, а в чем-то – Лара.
Их цель – Исла де Кхатарра, или просто Кхатарра (произносить нужно так, будто собираешься сплюнуть). Это слово – как бессильный скрежет металла, умирающего на свалке всего Мира9…
Лара наклонила голову вперед и широко раскрыла глаза, будто очнувшись от какого-то оцепенения. Она слышала, как плещется вода у бортов лодки. За спиной Марчело, сидящего на веслах, Кхатарра все росла и росла, как смердящая киста, окутанная солоновато-горьким маревом.
Девушка чувствовала вонь, которую источал остров.
Смотрела, как по воде, навстречу приближавшейся лодке, палят отрикошетившие от металла солнечные блики – беззвучные пушечные выстрелы. Отблески, отсветы, солнечные зайчики, которые время от времени вырывались из дымки.
– Видно что-нибудь? – спросил Марчело.
– Металл. И стоячую воду.
Небо такое низкое, что можно поскрести ногтем.
Марчело опустил весла и обернулся, чтобы самому взглянуть на остров. На горбинку носа упала капля.
Тучи снова закрыли солнце.

Правило № 1: Не отходите далеко друг от друга.
Правило № 2: Никогда не спускайтесь в трюмы.
Правило № 3: Никогда не снимайте маску.
Правило № 4: Никогда не пытайтесь вернуть наживку, даже если забросили ее не туда.
Правило № 5: Если что-то случилось или вы потерялись, немедленно зовите на помощь.
Правило № 6: Заразиться Болезнью от ржавчины невозможно, но лучше ее не касаться. Если порезались, примите лекарства, которые у вас есть.
Правило № 7: Никогда не поддавайтесь панике…

Туман. Влажный белый саван.
Такой плотный, что можно откусывать от него зубами, набить полный рот и с отвращением выплюнуть.
Из-за тумана все звуки становятся приглушенными, будто они одновременно очень близко и очень далеко.
Там, где море заходило вглубь острова, они заметили причал. Чтобы до него добраться, придется проплыть под аркой из наваленных листов железа, под куском решетчатой башни, с которой капала вода.
Марчело греб стоя, широко расставив ноги: ему то и дело приходилось нагибаться, уворачиваясь от свисающих обломков или отталкиваться от них веслом. Мальчик снял очки, а маску надвинул на нос и рот, пыхтя как паровоз.
На гниющей воде повсюду виднелись сероватые пятна: пена, пучки водорослей, плотные сгустки переливающейся разными цветами плесени.
Кхатарра – мир полостей, больших и маленьких. Каждая вертикальная стена отвечала на удар весла как барабан – скорбным протяжным гулом. И глухие заикающиеся звуки разносились эхом.
Лодка, ударившись об узкий причал, немного подалась назад, в стоячую воду. Рядом торчал обломок лестницы с разъеденными ржавчиной ступенями.
Лара перекинула через плечо ремни двух больших сумок и встала. В одной из них – разное снаряжение (рабочая одежда, высокие сапоги, запасные маски, жаростойкие рукавицы, тросы, крюки, склянки и пузырьки с ядом), а в другой, той, что потяжелее, – живые и мертвые наживки. Лодка ходила ходуном: чтобы не упасть, девушке пришлось придерживаться свободной рукой. Марчело закрепил канат за кольцо и помог сестре перебраться на сушу:
– Ничего не забыла? – Хотя вещей у них, честно говоря, было немного.
– Нет. На вот, неси это. – Лара протянула ему сумку с наживкой.
Накрапывал дождик, но эта вонючая морось могла сыпаться как с неба, так и с остовов кораблей, окружавших брата с сестрой.
Марчело зачарованно разглядывал громадины, между которыми была зажата их лодка. Борт одного из кораблей, совершенно трухлявый, пестрел дырами с острыми как бритва краями. На металле расцвели большие зеленоватые пятна и пятна посветлее – наверное, наросты засохшей соли. Другой остов, такой же проржавевший, накренился на сорок пять градусов и казался лишь чуть-чуть менее потрепанным. Должно быть, оба корабля уже давно умерли. И воняет от них, как от рагу, пролежавшего последние полвека в подливке из кислоты.
Покрытая ржавчиной металлическая падаль.
Монотонное капанье.
Урчание во чревах полузатонувших кораблей.
Туман то рассеивался, то снова становился плотным, как губка. Жидким, как грязь.
– Хватит пялиться на эти развалюхи, они же все мертвые! – голос Лары исказила маска с острым, как клюв, кончиком, из-за которой девушка становилась похожа на хищную птицу.
– Откуда ты знаешь?
Лара стала забираться по лестнице первой; при каждом шаге мешок стучал ей по спине.
– Здесь все мертвое, уж поверь мне. Ну, почти все.
– А солнце где?
Обернувшись, девушка посмотрела на Марчело, нависая над ним со ступенек:
– На Кхатарре не бывает солнца. Здесь всегда идет дождь: ты что, братишка, не знал?
Наконец они забрались на покосившуюся палубу. Скользкий пол, покрытый каким-то странным зеленоватым пухом, скрипел под ногами. Брат с сестрой ухватились за фальшборт, от которого мало что осталось: свалиться вниз прямо на острые листы железа – проще простого. Пейзаж стал виден немного лучше: туман беспокойно перебирался с одного обломка на другой, будто прочесывая остров в поисках чего-то.
Марчело присвистнул, насколько позволяла прилегавшая к лицу маска:
– С ума сойти. Сколько их тут?
– Кораблей? Тысяч двадцать, тридцать… Когда-то в Гильдии начинали перепись, но те, кого сюда отправляли, чаще пропадали без вести, чем возвращались с отчетами…
– Из-за Болезни?
Лара пожала плечами: говорить об этом ей не хотелось. От зрелища перед глазами захватывало дух. Невероятное нагромождение остовов кораблей. Сверху оно казалось почти ровным – как красноватая корка чего-то гигантского, погруженного в море на сотни, тысячи километров.
– В основном – да, из-за Болезни, но иногда в том, что случилось, виноваты… – она тряхнула головой, подыскивая нужное слово, – виновата сама природа этого острова. Здесь ведь все прогнило и иструхло: свалишься в трюм – и больше никогда не выберешься наружу.
Марчело скинул мешок и положил его между ног, прислонив к фальшборту. Выудил блокнот, в котором записывал мысли и впечатления. Столь потрясающая панорама заслуживала того, чтобы ее описать тут же, на месте.
С одной стороны – море, вода в нем черная, застоявшаяся, с другой – бескрайняя пустыня из сгнивших остовов и обломков. Всевозможных форм и размеров: были здесь и огромные крейсеры на колесах, были и корабельные поезда, и грузовые суда, и корабли-цистерны, и легкие катера, а еще выводки пневмошарниров – всех их, покореженных, свалили друг на друга как сельдей в бочку, и оставили умирать под холодным зловонным моросящим дождем. А еще – сотни маленьких суденышек, выдранные башни и куски дымовых труб, развороченные кили, бесчисленные шестеренки и поршни, целые колеса и ступицы, карданные валы, изогнутые невероятным образом, воткнутые друг в друга; миллион железок, обломков палубы, кусков обшивки… Наполовину затопленная вселенная из сваленного в кучу разлагающегося металла.
И все это покрыто ковром из битого стекла и плесени, осколков иллюминаторов и переборок, сломанных лестниц и мачт. И кусков штурвалов, похожих на морские актинии, непарных банок с лодок, сгнивших подушек и высыпавшейся из них трухлявой набивки. Россыпи мелких деталей – винтиков, заклепок, болтов, гаек.
– Ты пишешь, что ли, братишка?
Марчело поднял голову:
– Да, свои мысли. Тут так странно.
– Тебе страшно?
– Не так чтобы очень. – Вроде бы все обломки вокруг были мертвыми: просто старое железо, никаких признаков жизни. «Но знать наверняка… знать наверняка никто не мог… Поэтому они и приплыли сюда. Со всеми этими наживками и ядами».
– Нужно держаться у самого побережья, – произнесла Лара через несколько минут. – Здесь кое-какие развалюхи еще живы, мы должны их найти. Чем дальше от берега, тем обломки древнее.
– Остров – это кладбище… – торжественно произнес Марчело, – и это кладбище разрастается, когда корабли приходят сюда умирать.
– Бинго, братишка! Дай-ка мне бинокль.
Они стояли на верхней палубе какого-то огромного корабля: сзади возвышалась дымовая труба – обхватить ее, наверное, не удалось бы и всемером.
Если смотреть в оптику против света, дождь отливал розоватым, а капли на губах отдавали ржавчиной.
Лара опустила бинокль.
Стоило нам выйти на остров, как сердце у меня начало бешено колотиться, а ноги стали ватными. Кхатарра жива, еще как жива!
Надо было сразу это понять, а не воображать тут себя главными.
Я нашел какую-то дохлую чайку. По всей видимости, заразилась она несколько недель назад, и сейчас трансформация в целом закончилась. Тело превратилось в твердую латунь, на которой уже появились пятнышки ржавчины. Перьев нет, клюв – острый как бритва, а лапы – словно вилки с загнутыми зубчиками.
Попытался ее поднять, но не смог: чайка весила точно больше десяти килограммов.
Толкнув сапогом, я спихнул птицу в воду.
На всякий случай проверил свой запас таблеток (есть еще четыре). У меня дрожали руки. Осмотрел тыльную сторону ладоней: темных пятнышек нет.
Но это было только начало…

Толчки. Под ногами.
По покосившейся, покрытой ковром водорослей палубе к ним начало приближаться что-то тяжелое.
Набрало скорость, рыча как зверь.
Снова толчки.
Палуба над трюмом обвалилась.
– Он живой, живой! – завопила Лара.
Груда обломков чуть не раздавила брата с сестрой: они успели отпрыгнуть в последний момент, а металл снес почти все, что оставалось от фальшборта.
Железяки с чудовищным грохотом съехали с палубы и рухнули в море у самой лодки.
Одна из сумок зацепилась за остатки ограждения и теперь болталась в воздухе. Наживки в ней пищали и барахтались.
Лара, которая была проворнее брата, добежала до лестницы, спустилась на пару ступенек и рванула сумку к себе. Подниматься обратно не стала – крикнула Марчело, чтобы пошевеливался, и спрыгнула на причал, где они пришвартовались. Их лодка была залита водой.
– Иди сюда и помоги мне!
Бросив сумку на землю, Лара отвязала канаты, вместе с братом вытащила лодку на берег и перевернула так, чтобы вытекла вода.
– Еще бы чуть-чуть, и… – Лара, тяжело дыша, села на корточки. Еще бы чуть-чуть, и у них больше не было бы лодки, еще бы чуть-чуть, и их убила бы махина, которую они так неосмотрительно разбудили.
– Оставаться здесь опасно. Прикончим эту штуковину и посмотрим, как пробраться дальше.
Они стояли у кромки моря, и казалось, что грохот обломков у них над головой только усилил дождь.
Марчело трясло. Было хорошо заметно, как он задыхается и не может прийти в себя от испуга.
– И как же мы убьем эту громадину? – спросил мальчик, стараясь взять себя в руки. Одно дело – зубрить учебники Гильдии, а другое – действовать самому.
Сумка с наживкой ходила ходуном, из нее доносился обезумевший писк.
– Ну, можешь свой блокнот в нее сбросить, – усмехнулась Лара: в сарказме ей не было равных. – Или подготовить три наживки и подумать, куда их положить!

Я все сделал так быстро, как только мог. Но очень аккуратно, следя, чтобы яд привился как положено. Мы взяли с собой четыре шприца – вдруг один сломается (такое часто бывает, если грызун извивается у тебя в ладони), но мне хватило одного для всех трех.
Я ученик и занимался по большей части как раз наживками – выращивал, кормил, ухаживал за ними, – а готовить яды высшего класса и прививать их мне разрешили только год назад.
Убить металл сложно, особенно если это большие корабли. Обычно для судов тоннажем более 5000 тонн нужно несколько доз, а некроз у них может развиваться часами, а может – неделями. Нет ничего ужаснее, чем видеть, как какая-то махина умирает.
Вообще-то, внешне ничего не меняется. Это внутренняя драма, частью которой является и палач – то есть отравитель. Единственное, что ты ощущаешь всеми органами чувств – это удары, будто что-то медленно рушится, начиная с самого чрева, а еще характерный запах сгнивших слив – длинный, болезненный выхлоп, иногда при этом вылетает облачко черного дыма.
Да, этот дым вдыхать нельзя – ни в коем случае.
Но душу рвет именно крик кораблей, ультразвуковой стон, который слышит только отравитель. Этот вопль выжжет у тебя внутри клеймо на всю жизнь.
Я разобрался с третьей наживкой – слепой мышкой с острыми зубками, и засунул животных обратно в клетки.
Эти привычные задания почти вернули мне уверенность и мужество.
Лара уселась на ступеньках лестницы, а я – верхом на огромную сломанную рею: найти три прорехи в трухлявом корпусе и бросить туда наживки было проще простого.
Когда я открыл маленький люк и швырнул туда последнюю мышь – ту, с острыми зубками, – ржавые чешуйки полетели мне в лицо. Я в который раз потер глаза и зажмурился.
Дождь не кончался, и я вымок до нитки.
В следующую секунду Лара закричала…

– Марчелоооо!
Она снова залезла на верхушку громадины и, прислонившись к остаткам фальшборта, махала обеими руками:
– Марчело, смотри, что я нашла!
Через мгновение сестру уже поглотил туман.
Парнишка на четвереньках пополз обратно по лежащей рее, добрался до ее основания, спустился по гнилым железным шканцам и спрыгнул на пристань, туда, где она обрывалась в воду. На самом краю зависло в хрупком равновесии отливавшее золотом, поблескивавшее тело дохлой чайки. Она уже полностью превратилась в металл – даже перья, и лишь в глазах остались две тусклые жемчужинки.
Марчело попытался ее поднять, но не смог; в конце концов спихнул сапогом в темную воду и стал смотреть, как чайка опускается на дно.
– Марчело, иди сюда, посмотри!
Кругом один туман.
Даже собственных рук не видно.
Грохот, а потом серия ударов. Гнилая вода брызнула Марчело на губы. Волосы у него встали дыбом.
С борта развалюхи стекала кашица из ржавчины – горькая и шершавая. Наживки сработали, металлическая громадина медленно капитулировала. Корабль, видимо, тратил последние силы, чтобы убить этих мышей тем оружием, которое у него есть, – листами железа с острыми как бритва краями, заточенными шестеренками, подвешенными грузами, – но не слишком успешно, если судить по грохоту, который слышался даже снаружи.
Туман рассеялся. На ржавом металле показался солнечный зайчик. Хотя дождь продолжал идти.

П
реодолев последнюю ступеньку лестницы, Марчело встал на замшелый пол. Казалось, что теперь палуба покосилась еще сильнее, чем в прошлый раз, так что по скользкому покрытию мальчику пришлось передвигаться, цепляясь за остатки фальшборта.
Сверху Марчело увидел Лару: она стояла на нижней палубе у чана, заполненного темной, мутной водой. А рядом…
Мальчик спустился. Рядом с Ларой, на краю чана, скорчившись, сидел человек, как будто решил тут порыбачить и вот уже много веков ждет, пока что-нибудь клюнет. Сгорбленная спина отливает старым золотом: плечи, голова, волосы… все превратилось в монолитный кусок металла. Весил он, наверное, не меньше полутонны.
Лара обернулась:
– Только взгляни! – сказала она брату.
Из-за солнечных лучей, проглядывавших сквозь пелену дождя, фигура была похожа на статую языческого бога под открытым небом. На поверхности мутной воды – рябь от сильного ливня. Плавают клубки водорослей.
Марчело дотронулся до ледяного затылка человека. «А волосы куда подевались?» – подумал мальчик про себя.
– Кто он?
– Отравитель Гильдии, а может, охотник за реликвиями – хотел что-нибудь украсть, вот и забрался сюда…
– Болезнь? – Так вот какой конец ждал заразившихся? Человек превращался в глыбу, в кусок металла. Марчело передернуло.
Но Лара увидела кое-что похуже:
– Братишка, взгляни-ка на его ноги.
Марчело опустил взгляд: голые ноги мужчины были по щиколотку погружены в чан. Под водой они казались белесыми, как вареная рыба.
– Туда Болезнь забраться не смогла: соленая вода замедляет заражение.
Марчело поморщился. Он наконец заставил себя посмотреть на глаза этого человека.
В каждой глазнице осталось что-то водянистое, похожее на мякоть какого-то фрукта без кожуры, обглоданной зубами.
– И быстро это случилось?
Лара пожала плечами:
– За сколько времени он таким стал? – Слова прозвучали как вступление. – За пару часов, наверное, максимум – за день. Точнее не скажешь: в некоторых частях Кхатарры и нескольких минут достаточно, в других – нужны годы.
– Откуда ты знаешь? – заладил свое брат.
Девушка рукавом вытерла капли с ресниц:
– То же самое, как обледенеть: в какой-то момент поделать уже ничего нельзя – остается только смотреть.
– Это больно? – спросил Марчело, скажем так, с любопытством: он пытался заставить себя оторвать взгляд от фигуры.
– Будто тебя пожирают. Живьем.
Оглушительный грохот. Из-под обломков выпорхнуло облако перепуганных птиц. Они стали носиться вокруг остова зигзагами. Пару раз облетели корабль, а потом с криками снова забрались в гнезда среди обломков.
– Мерзкие твари!
Теперь все вокруг затянула грязно-серая пелена, из-за которой на расстоянии десяти метров уже не было ничего видно.
– Пойдем-ка отсюда побыстрее, – продолжила Лара, – но сначала… – Оба они уже были сыты по горло увиденным. Пусть и ноги умрут с остальным телом. Она села на корточки, уперлась обеими руками в плечи фигуры и толкнула изо всех сил: человек упал на бок, ступни оказались в воздухе.
От смердящего остова, на котором стояли брат с сестрой, разносился отвратительный запах гнилых слив. А может, это вонь от ног, столько времени пролежавших в тухлой воде.
Откуда-то снизу поднялся душераздирающий стон, вонзился в копчик отравителей и пополз вверх по позвоночнику.
Лара с Марчелло стиснули зубы и вставили затычки в уши.

Бросив металлического человека на произвол судьбы, мы перепрыгнули на соседний остов: хотели избавиться от этого леденящего кровь стона и найти еще один живой корабль.
Две развалюхи сцепились чудовищным объятием.
Перебравшись через решетчатую башню, мы залезли в дымоход. Круглые стенки закоптились, а внизу – обычная металлическая решетка. Дождь попадал в трубу, но в паре шагов – под листом железа, лежавшим на крыше, – было сухо. Мы остановились, чтобы перевести дух.
Прислонившись спиной к стенке трубы, Лара закрыла глаза и вытащила из ушей затычки.
Потом мы кивнули друг другу и, одновременно задержав дыхание, сняли старые маски и быстро надели новые.
– Ты ведь не вдохнул последний выхлоп развалюхи?
Я тоже вынул затычки:
– Нет.
– Все еще слышишь корабль?
Доносилось лишь слабое гудение.
– Еле-еле.
– Он умер почти сразу – значит, был в очень плохом состоянии. Но так получается не всегда.
Для защиты мы взяли лекарства и яды, маски для носа и рта, затычки для ушей, но ничего такого, чтобы избавиться от страха, у нас не было. Я проглотил почти сорвавшийся с губ вопрос: «Зачем мы сюда пришли?»
Вытащил блокнот и вышел под дождь. Грохот капель по гнилым корпусам кораблей был просто адским: Кхатарра превратилась в чудовищный резонатор, пропитанный водой и туманом.
Я повернулся и увидел пять огромных букв, написанных на круглом дымоходе: О Б Р Е Д.
Обойдя трубу, обнаружил еще две буквы на небольшом расстоянии друг от друга.
Записал их и спрятал блокнот во внутренний карман куртки.
Вернулся в трубу. Сидя на полу, Лара рылась в одной из сумок.
– Эта штуковина называется Робредо.
Сестра подняла голову. Она нашла, что искала: свисток. Бросила мне:
– Придется разделиться, но у нас должна быть возможность позвать друг друга. Если что-то случится – свисти.
Поднеся свисток к губам, я медленно в него подул.
Пол задрожал.

Толчки.
Лара прислушалась. Приложила руку к стенке трубы и сосредоточилась.
Потом передвинула ладонь повыше.
– Не могу определить. Нужно потрогать где-нибудь еще – здесь уж слишком все закопченное, я чувствую только пепел и сажу.
Накинув сумку на плечо, Лара вышла на палубу:
– А здесь слишком сыро, вот блин!
Марчело принялся распутывать завязки на мешке. Если они используют лишнюю наживку, уж точно не разорятся.
Вдруг те таблетки, которые Лара выпила на всякий случай, снизили ее чувствительность? Марчело достал серую мышку, крепко сжимая ее в кулаке:
– Мы же можем потратить наживку, да?
Лара скривила губы. Это означало «да».
Привив яд, парнишка выбросил шприц за борт; вдалеке послышался звон разбитого стекла. К черту экономию!
– Надо найти, куда бы положить наживку.
Длинная узкая палуба с сохранившимся местами фальшбортом все еще была в довольно неплохом состоянии. Исхлестанная ливнем, она блестела, будто это и не заброшенная развалюха. Если не считать пары белесых подтеков (не похоже на разводы от соли), ни признаков разложения, ни пятен ржавчины здесь не было. Но вся палуба завалена дохлыми чайками, превратившимися в неподвижные скульптуры из позолоченного металла.
– Как странно, – произнесла Лара несколько минут спустя. Уж слишком много птиц – видимо, в обломках свила гнезда целая колония.
Девушка внимательно осмотрела тыльную сторону ладоней. Дрожи нет, подозрительных пятнышек тоже. Птицы, похоже, умерли уже давно, но по какой-то причине – может, потому что на палубе много соли, – трансформация не закончилась: не все перья превратились в металл – часть их по-прежнему покрывали тела птиц, часть, совершенно мокрые, валялись на палубе.
Лара перевела взгляд на мутное море. Робредо, погруженный в воду меньше чем на треть, был накренен на левый борт градусов на двадцать. На одной из нижних палуб громоздилась решетчатая башня, которая протыкала рядом стоящий остов как консервный нож; объятие кораблей вовсе не выглядело дружеским.
– И зачем только мы сюда пришли? – не выдержал Марчело. Хватит с него этого нескончаемого ливня, этого солнца, которое не может пробраться сквозь тучи, этого тумана и всего остального.
Повернувшись, Лара принялась разглядывать Кхатарру. Целый остров из тысячи кораблей, на котором нет ни зелени, ни песка. А дальше на север – море, до самого горизонта и за ним, наверное, тоже: очень мало кто из людей побывал там, среди айсбергов и паковых льдов…
Марчело пошел на нос корабля. Мышонок у него в кулаке почти затих, только сонно попискивал. Он сам найдет прореху в корпусе, чтобы бросить наживку. И потом, ему хотелось разглядеть этих странных чаек поближе.
При каждом шаге пол под ногами скрипел. Он был очень скользким из-за каких-то белых пятен – может, свежего гуано.
Некоторые птицы, по всей видимости, умерли на лету, потому что лежали с расправленными крыльями. После падения началась трансформация, и крылья они так и не сложили. Марчело насчитал около тридцати чаек.
Поднял одну из самых маленьких за край крыла. Весила она, наверное, килограммов десять. Марчело размахнулся, чтобы выбросить чайку за борт, но она упала на палубу, всего в нескольких метрах.
Крыло со скрежетом вонзилось в металл, как нож – в консервную банку. Секунда – и бо́льшая часть палубы с грохотом рухнула вниз, в трюм.
Перепугавшись до смерти, Марчело отпрянул. Но споткнулся обо что-то, порезал руку острым краем железа и издал вопль. Мышонок вырвался, побежал по наклонившейся палубе и провалился.
Держа израненную руку под мышкой, мальчик отполз подальше от дыры и попытался встать. Но упал на колени.
Теперь палуба обвалилась еще в одном месте, впереди. Она только казалась прочной, а на самом деле была рассыпчатой, как печенье, и прогибалась все сильнее и сильнее. Марчело увидел, как Лара с криком спряталась в дымовой трубе.
Металл заскрежетал.
Сверху свалилась сумка с наживками, а мешок со снаряжением, покатившись по палубе, застрял за иллюминатором, зацепившись тесемкой за фальшборт. Несколько мгновений он раскачивался в воздухе, потом ремешок порвался, и сумка упала в воду.
Снова раздался крик Лары.
Тяжелые дохлые чайки либо уже съехали в трюм, либо скользили к левому борту, что нарушало и без того шаткое равновесие конструкции.
Серия громких хлопков – и Робредо высвободился из объятий мертвого соседа. Решетчатая башня подлетела вверх и развалилась на части, осыпав палубу градом металлических осколков.
И снова обвалы, душераздирающие стоны металла. Вопли.
Бешеный стук сердца.
Корабль на колесах, избавившись от сбруи, встал на дыбы и на одну бесконечную секунду завис в воздухе, а потом с грохотом опустился в море. Горы хлопьев пены и ледяных брызг захлестнули палубу. Устраиваясь на волнах, Робредо еще несколько раз качнулся вверх-вниз.
Лара подлетела в небо.
Марчело наткнулся на что-то твердое, начал задыхаться, скорчился на полу и потерял сознание. Глаза закрыты, маска слетела, изо рта течет кровь.
Сгустившийся мрак прожигали искры. Будто какой-то механизм пытался завестись.
На губах – солоновато-горький привкус.
Ледяная вода. И полутьма…

Я упал. Может, сломал себе что-то, потому что ног не чувствовал, а голова раскалывалась на части. Перед глазами мутилось и живот сводило судорогой.
Станет лучше, если закрыть глаза? Но искры были везде – и снаружи, и внутри. Те, что снаружи – гасли в луже недалеко от меня.
Воняло тухлятиной.
Что-то безостановочно капало.
Я не в воде, но, судя по запаху, она совсем рядом.
Попытался пошевелить ногами: обе на месте. Перекатился на живот, приподнялся на локти и попробовал встать на колени. Сделать это я смог только после череды неудачных попыток.
Желудок сводило судорогой.
Спазм – и меня вывернуло наизнанку. Я упал лицом в собственную рвоту, но через пару минут, переведя дыхание, почувствовал себя немного лучше. Только голова по-прежнему гудела – может, в ней все еще раздавался стон умирающего корабля, а может, дело было в чем-то другом.
Я осторожно попытался сесть. Повернул шею туда-сюда. Снова зажмурился и стал считать до десяти, повторяя некоторые цифры по два-три раза.
Порезанная рука болела невыносимо. Но я приказал себе не обращать внимания – сейчас есть проблемы и поважнее.
В конце концов мне удалось встать. От радости, что с ногами все в порядке, я чуть не расплакался. Один сапог слетел. Кожа на левой ноге задубела. Я споткнулся о какую-то штуку и другим сапогом пнул ее изо всех сил: раздался дьявольский грохот.
Эхо. Я подождал, пока оно затихнет.
Потом посмотрел вверх, на свет, лившийся из дыры в потолке. Увидел сплетение труб: многие разбиты или покорежены из-за обрушившейся палубы. Капли дождя били в лицо, пришлось снова закрыть глаза. Вокруг был полумрак, воняло застоявшейся морской водой и тухлой рыбой. Обеими ногами я стоял в мутной луже.
Потом подошел к стене. Несмотря на полутьму, кое-что разглядеть было можно.
Какой-то причудливый механизм продолжал выплевывать искры, которые падали на двигавшийся рывками шкив. По всей видимости, устройство пыталось самостоятельно перезапуститься, но что-то мешало – может, дождь. И для чего вообще эта штука нужна?
Запрокинув голову, я позвал Лару.
Что еще мне было делать?

– ЛАРАААААААААААААА!
С остова корабля сорвалась стая птиц. Сделав крюк над морем и испугавшись бушующей в небе грозы, они сразу повернули назад. Несколько зараженных чаек упало в волны.
– ЛААААААААААААРАААААААААААА!

Я кричал, пока не охрип.
Но ответа не было.
Промокший до нитки, я так закоченел, что больше не держался на ногах. Каждая капля дождя прибивала меня к земле. Левая нога от середины икры до кончиков пальцев совершенно онемела. Я упал на колени и залез под машину, высекающую искры. Почему-то не боялся, что обожгусь или волосы загорятся. Там тоже не было сухо, но хоть дождь сверху не поливал.
Вытащив блокнот, я начал записывать на бумаге свои крики. Скомкал листы и, встав на ноги, стал бросать вверх в надежде, что хоть один вылетит на палубу.
Нет: все бумажные шарики падали в лужи на полу, в нескольких шагах от меня.
– ЛАААРААА!
Разрыдавшись, я постарался взять себя в руки, делая заметки в блокноте.
Писал, как очутился здесь и как на меня навалились все страхи, стоило остаться одному. Писал о том, как необъятен Мир9, о Гильдии, о моем обучении.
Потом пришлось остановиться: пальцы отяжелели.
Карандаш выпал.
Я подобрал его другой рукой.

Вдруг один из бумажных шариков вспыхнул – наверное, на него попала искра от машины. И Марчело отчетливо услышал звук собственного голоса, который звал: «ЛАААРААА». Больше того, этот крик повторился много раз, пока вода не потушила огонек.
Потом загорелся и второй шарик. Марчело показалось, что голос стал говорить четче, без запинок.
Нацарапав на одном листочке «КТО ТЫ?», мальчик вырвал его и бросил под машину. Не прошло и десяти секунд, как на бумагу упала искра, и шарик загорелся. Механизму не терпелось прочитать.
– КТО ТЫ? – произнесла машина. – КТОТЫКТОТЫКТОТЫ?
Марчело задул огонь.
Голос замолчал.
Мальчик еще раз открыл чистую страницу. И вдруг с потолка посыпалось все подряд, чуть ли не на голову.
Может, снова обвал, может, пятнадцатикилограммовая птица грохнулась на палубу всей своей массой.
Порезанная рука болела невыносимо. Он пытался сжать ее в кулак, но смог согнуть только две последние фаланги. Рука почернела и стала тяжелой. Как кусок мрамора.

Кровь у меня застыла в жилах.
Я заразился.

Кхатарра росла, как метастаз. Подставив морю свои берега, она получала от него все. А взамен предлагала только зловоние. Саван вечного тумана. И дождь.
Рыбаки – а кроме них к Кхатарре регулярно не подплывал никто – называли остров плавучим миром, показывающим только свою верхушку. «Жестяным айсбергом». Поговаривали, что Болезнь появилась именно здесь: остовы кораблей необходимо было ставить на якорь. Каждый чужак, каждое живое существо, каждая птица превращались в металлическую глыбу, в некое подобие гвоздя. Который Кхатарра забивала в морское дно, чтобы стать неподвижным, настоящим островом.
Смерть – это разрыв двух противоположностей. Покинутая душой, никчемная оболочка, превратившаяся в прах. «Смерть – это груз», нуждающийся в погребении.
Вот такой была Кхатарра: преисподней, где все грузы находили последнее пристанище.

Лара подлетела вверх.
Стараясь не закрывать глаза.
Небо, потом вода. Снова небо и Кхатарра. И опять вода.
Когда палуба на Робредо обвалилась в первый раз, ей удалось зацепиться за решетчатую башню. И так, раскачиваясь в воздухе, она провисела очень долго, не уронив ни одной слезы. Но вдруг…
Чайки.
Сотня чаек, зараженных, с трудом двигающихся, поднялась с корабля и атаковала Лару.
Брыкаясь, она попыталась их отогнать. Принялась вопить изо всех сил, как могла, и не только от боли, но крики замирали на губах. Металлические клювы и острые как бритва крылья терзали ее, превращая в кровавое месиво.
Но палуба обвалилась снова, и Лару подбросило вверх. Море обрушилось на нее как удар боксерской перчатки.
Изорванные веки кровоточили.
Ударившись о воду, Лара начала опускаться на дно.

Марчело огляделся. Привыкшие к полутьме глаза различили свет, исходящий от беловатой кашицы, которая покрывала все вокруг – даже пол и большую часть стен: какая-то бесцветная жижа, но на мокрую соль не похоже. Он поковырял ее ногтем здоровой руки и понюхал. Воняло водорослями и птицами, сотнями птиц.
Нужно выбираться отсюда как можно быстрее. Обшарив каждую переборку руками, за плюющимся искрами механизмом Марчело обнаружил люк, который, по всей видимости, вел в другую часть корабля. Может, он найдет там лестницу, вылезет на палубу и окажется, наконец, на воздухе; справа было какое-то колесико. Одной рукой Марчело изо всех сил попытался повернуть его сначала в одну, потом в другую сторону.
Люк не открывался. Мальчик попробовал помочь себе больной рукой, но ничего не вышло.
Он отошел, истратив последние силы. Ноги отяжелели и не слушались.
Хотелось плакать и кричать. Марчело снова посмотрел наверх. Потолок слишком высоко – не заберешься, даже свалив в кучу все упавшие с палубы обломки. А уж о том, чтобы залезть на загнутые вниз куски труб, даже думать не стоит.
Он еще несколько раз громко позвал Лару. Если бы сестра была рядом, живая, она бы как-нибудь его вытащила. Хотя, может, Лара побежала к лодке за тросом.
Крики чаек все никак не затихали. Марчело решил подождать. Он дрожал. Инфекция поднималась быстро – уже вся правая рука и левая нога онемели и отекли. Марчело продрог. Язык распух и едва помещался во рту.
Усевшись в черную лужу, мальчик вытянул больную ногу. Поможет ли это, он не знал, но помнил, что сказала Лара: «Соленая вода замедляет заражение». Жаль, что шел дождь и море стало почти пресным, как пруд.
У самых его ног, превращаясь в металл, лежала наживка, которую он меньше двадцати минут назад сжимал в кулаке. Деформированное тельце мыши почти обезглавлено дождем обломков.
Мурашки, море под полом холодное. Старое. Воняет гнилью.
А вдруг и его ждет такой же конец, как эту уродливую наживку; рано или поздно он не сможет больше двигаться, а дождь зальет трюм. С металлическими рукой и ногой – или всем телом, кто знает, – он точно утонет.
Что-то с чудовищным грохотом, ударяясь о трубы над головой, свалилось вниз в полуметре от Марчело. Его окатило водой.
Мальчик подтянул к себе одно колено (другое почти не сгибалось).
Хлопанье крыльев, брызги, сдавленный птичий крик.
Это была большая чайка, перепачканная кровью. Одним крылом, согнутым под прямым углом и одеревеневшим, она царапала пол: раздавался скрежет.
– КТОТЫКТОТЫКТОТЫ? – спросила полутьма новую жертву.
Попав в пучок искр, еще один бумажный шарик вспыхнул.
– ЛАРА (?) – произнес голос таким же вопросительным тоном.
Марчело достал блокнот, но тот вывалился из пальцев. Писать правой рукой он теперь совсем не мог – даже самое простое движение было ему не под силу. Мальчик встал на одну ногу и подобрал блокнот.
Чайка билась в луже, крутилась вокруг своей оси, обрызгивая все вокруг черной водой и кровью.
На одной ноге Марчело прыжками добрался до машины, из которой летели искры. Хотелось свалить ее на пол и пинками заставить замолчать: «Может, зараженной ногой, металл об металл…»
Но вместо этого он нашел силы написать всего одно слово, передавая его бумаге, как крик и молитву:

Х 
в 
а 
т 
и 
и 
и 
и 
и 
т 

…И повалился на машину.
Ноги его больше не держали. Блокнот полетел в искры. Бумага вспыхнула, шкив дернулся сильнее, чем раньше: казалось, он вот-вот заведет механизм.
Марчело свалился в воду на полу. Больше своим телом он управлять не мог. Не мог даже поднять руки. Ноги тяжелые как камень. Дышать почти невозможно. Мороз растекается по телу, забирается в кости, все глубже и глубже.
Будто тебя пожирают живьем.
Он издал вопль, запрокинул голову и прикрыл глаза. Подумал о Ларе. Увидел, как она опускается на дно, вытягивая руки в его сторону.
Чайка уже подползла к его ногам, царапая металлом о металл. Теплые капли обрызгали лицо.
Вздрогнув, Марчело раскрыл глаза. Закашлялся.
– Хватииииит, – произносила машина. Она перечитывала последние слова, написанные дрожащей рукой.
Взгляд затуманился льдом. Каждый сантиметр его кожи стал старым золотом. Сердце остановилось. Казалось, что навсегда, но через мгновение забилось снова.
За спиной у Марчело рывком завелась «машина искр». Пол заходил ходуном.
Снова что-то обрушилось, какие-то железяки, ударившись о борт корабля, свалились в море.
Вспыхнув, блокнот запылал.
«Правило № 1: Не отходите далеко друг от друга. Правило № 2: Никогда не спускайтесь в трюмы. Правило № 3: Никогда не снимайте маску…»
Фраза за фразой, страница за страницей, Робредо отрывался от Кхатарры. Потом накренился. Съехал в стоячую воду и, заведясь окончательно, еще несколько минут покачался среди обломков, свалившихся с рядом стоящего корабля.
Мелкие волны, зловонный дождь.
И шепот в полумраке: «Я повернулся и увидел пять огромных букв, написанных на круглом дымоходе: О Б Р Е Д. Обойдя трубу, обнаружил еще две буквы на небольшом расстоянии друг от друга…»
Чайка, наполовину превратившаяся в металл, прыгнула на колени Марчелло – звук был такой, будто кастрюли брякают. Начала стучать клювом по губам и щекам. Только когда они отвердели, чайка принялась за единственную оставшуюся нежную часть.
Глаза.

Интерлюдия 1

Прекрасно помню день, когда я заразился. Небо казалось раскаленной сковородой, на которой шипел раковый желток солнца. И Афритания была вся покрыта бликами.
Спал я очень плохо: мучила жажда, ноги постоянно сводило судорогой, поэтому заря застала меня всего в поту.
Даже рано утром металл на палубах обжигал – явный знак, что к полудню до него и пальцем не дотронешься. Попытавшись встать с койки, я чуть не упал лицом вперед. Ступни совершенно онемели. Доковыляв до фальшборта, посмотрел на пустыню – пески словно расчесаны гигантским гребнем. Тени облаков скакали верхом по дюнам, рассыпаясь причудливыми, живыми узорами.
Я попытался застегнуть сандалии, но пальцы одеревенели и скрючились. Совсем не слушались. Что-то вроде беззвучной судороги: вместо боли – чуть заметное покалывание. Тогда я прилег обратно на койку среди скомканного тряпья и подтянул к себе колено. Кожа на нем огрубела, стала мертвенно-бледной. Помассировал – на ощупь она была странно жесткой и шершавой.
Я выругался. Хотя и понимал, что происходит, но почему-то всегда был необъяснимо убежден: у меня иммунитет.
Но я превращался в металл. Плоть поддалась Болезни.
«Добро пожаловать на Афританию», – пронеслось в голове; мысль о том, что больше я не смогу ходить, привела меня в ужас. Оглядев свои руки, я поднялся с колотящимся сердцем. Пятки стали твердыми, как орехи, но, в общем, я мог стоять на ногах и даже вполне нормально их переставлять.
Меня медленно пожирали жажда и покалывание. За ночь я выпил всю свою воду: теперь остается только красть у товарищей.
Я аккуратно пошел вдоль борта, держась за поручень. Многим пришлось куда хуже, чем мне. Чтобы в этом убедиться, ощупал грудь и щеки. Да, металл сковал только ноги. Теперь при каждом шаге я рисковал поскользнуться и шлепнуться на палубу, но хотя бы осколки на полу мне теперь не страшны. В общем, можно сказать, повезло.
Ненадолго, конечно: металл обычно забирается все дальше. Иногда очень быстро, иногда постепенно.
О причинах ходили разные слухи. Поговаривали, например, что дело в птичьих яйцах. Что птицы разносят инфекции, а Афритания, в конечном счете, получает от этого наибольшую выгоду. Если ты не пал жертвой Болезни, тебя невозможно контролировать. Если тебя невозможно контролировать, ты представляешь опасность, угрозу для корабля и для всех Внешних.
Я опустил взгляд на ноги, словно теперь моей судьбой управляли они. Каждый шаг приближал меня к полному подчинению.
Я выругался еще раз. Громче. И мой крик поглотила пустыня.
Ведь Создание объяснит, что делать?
Я в первый раз чуть не потерял равновесие.
Покалывание, зуд, судороги, жажда.
Нужно украсть воду. Немедленно. Иначе я сойду с ума!
За глоток воды и чистую ванну для ног я готов был убить.
Из «Размышлений на Афритании» 
командира Гарраско Д. Брэя 

Гарраско немного отошел в сторону – так, чтобы овальный солнечный диск не светил прямо в лицо, и вытер лоб носовым платком. Небо было совершенно безоблачным, металлические палубы Афритании раскалились.
Подняв трупы на борт с помощью крана, их оставили на сутки вниз головой. Две огромные фигуры – мужская и женская, возможно, это были мать и сын. Цепи с трудом удерживали вес пятисоткилограммовой взорвавшейся плоти: их подвесили, чтобы из тел высыпалось все, до последней песчинки.
«Человеческие бомбы…
…на закате».
В обязанности Гарраско входило переворачивать огромные чаны, которые наполнялись тем, что было внутри этих несчастных тел: песком, песком. Одним песком.
Обеими руками он вытащил полный чан из-под тела мальчика и подставил пустой. Потом проделал то же самое с соседним. Выругался: чаны ужасно тяжелые. А вонь… нет, вонь его не раздражала – больше не раздражала: за ночь она разнеслась по всему кораблю, так что экипаж свыкся с этим запахом. Гарраско посмотрел на содержимое чанов: песок почти не отличается от того, по которому они шли в пустыне, разве только немного более влажный и красный – словно внутренние органы трупов хотели, чтобы песчинки сохранили слабый след их естественного состояния.
Гарраско поднял первый чан, поставил его на ржавый поручень и опрокинул за борт. Он знал, что этот песок больше не способен проникнуть в человеческое тело через каждое отверстие и не будет взрываться внутри, превращая в кашу мышцы, кости, сухожилия. Абсолютно все.

Интерлюдия 2

На трупах виднелись ужасные раны – настоящие дыры в коже, из которых продолжал вытекать красноватый взрывчатый песок: тот самый, который уже бесчисленное количество раз пробороздила Афритания.
Гарраско опрокинул второй чан и облокотился на поручни, переводя дыхание и вглядываясь в пустыню. Он провел на борту почти девять лет, но на землю сходил всего раз десять, и только трижды – на песок. Конечно, здесь на дюнах, несмотря на все опасности, жили кочевники, которые заражались всевозможными болезнями. Однако взрывчатый песок – это совсем другое, это дело серьезное, потому что спасения от него нет. Вот и мать с сыном, похоже, погибли именно так – неосмотрительно забрели на ядовитую мель, даже не заметив этого.
Их мясо теперь станет пищей Афритании; хотя, честно говоря, трупы были слишком костлявыми, с иссохшей кожей и всклокоченными взрывом волосами.
Сколько раз он уже высыпа́л песок из чанов? Шесть под женщиной и по крайней мере четыре под мальчиком.
Сняв руки с поручней, Гарраско снова посмотрел против света на тени от болтающихся трупов. Корабль двигался, цепи нехотя позвякивали, песок теперь бежал тоненькими ручейками, как в песочных часах. Мешки, которыми для Афритании были тела матери и ребенка, почти опустошены – их можно скармливать кораблю и не бояться, что песок – пусть даже пара песчинок – попадут в сложные механизмы и нарушат их работу…

Афритания

Вода. Ведрами.
Уже несколько часов с черного неба. Без передышки.
Бурля белесой пеной, дождь с мрачным грохотом лупил по металлу – словно гвозди заколачивал.
Чтобы отряхнуть воду с лица, Гарраско, зажмурившись, сильно затряс головой. Больше он ничего сделать не мог. Не мог пошевелиться. Гарраско лежал на спине: ноги широко раскинуты, правая рука вывернута за голову и прибита к полу силой, которая крепче любой цепи и коварнее любого заклинания. А ниже пятки… словно пустили корни в металл.
«Пей, – сказал себе Гарраско. – Пей, и не будет так больно».
Подождал, пока несколько капель соберется на губах, но потом искривился и резко выплюнул воду. Отвратительная на вкус – ужасно соленая. Задыхаясь, начал судорожно хватать ртом воздух. Дернулся.
Судороги. Пожирают живьем. Мышцу за мышцей.
Конечно, он уже не мальчик, но каждый раз, когда вопреки его воле им начинала управлять таинственная сила, Гарраско становилось все хуже и хуже.
В небе кружили птицы: для них дождь – самый быстрый способ очиститься от сажи дымовых труб.
Прикусив губу, Гарраско со всего маху ударил по железу свободной рукой.
Металл почти сразу же отозвался: три удара, пауза, два удара .
Рот искривила гримаса. Создание было там, внизу, в нескольких сантиметрах под ним.
Это, конечно, ободряет, но легче не становится.
Дождь понемногу затихал.
Гарраско вытянул шею, сжал зубы, с нечеловеческим усилием оторвал затылок от металла и оглядел свою тюрьму. От дождя каждый сантиметр Афритании блестел как стекло: монолитные и решетчатые башни, шпили и мачты, фальшборты и спусковые желоба, дымовые и водосточные трубы, лебедки и краны, шкивы и шестеренки… Бурлящие потоки неслись по дорогам и тротуарам этого корабля-города, то и дело обрушиваясь водопадами с переходных мостиков и площадок. Каждый раз это жидкое чудовище уносило с собой трех-четырех человек, бессильных перед бушующей яростью, которая сметала все на своем пути.
Голова Гарраско с грохотом опустилась на железный пол.
Создание снова ответило: три удара, пауза, два удара.
Тишина.
Туча лопнула, словно края раны. Дождь внезапно кончился; в просвете нехотя показалось солнце.
Еще несколько минут Гарраско лежал, жадно втягивая воздух ртом. Правая рука обмякла. Он свободен. Соединив ноги, притянул колени к груди, потом стал растирать ладонь, чтобы восстановить кровообращение. Несколько раз он сжимал и разжимал кулак, наблюдая, как ногти отливают металлом. Сначала Болезнь сковывала конечности, и у Гарраско она уже отвоевала три пальца правой руки и почти всю тыльную сторону ладони до самого запястья. Поэтому он и был пленником: эта цепь сильнее любого заклинания приковывала его к палубе или прибивала к переборке без всякого предупреждения. Иногда удерживала часами, иногда – днями.
Он осмотрел свои ноги. Пятки – будто узлы из старой латуни. Но дальше Болезнь вроде бы не прогрессирует. Пока ни на миллиметр. «Дождь очень соленый, – подумал Гарраско, – вот заражение и происходит так медленно».
Вцепившись в железяку, которая торчала из палубы словно шип, он встал. Колени хрустнули – как деревянные. Гарраско сделал несколько шагов на цыпочках, чтобы не поскользнуться. Ходить, кажется, может; наверняка не всем так повезло, учитывая обрушившийся потоп.
Яйцо, которое он нес, когда начался ливень, лежало поблизости. Скатилось в водоотводный лоток и застряло в решетке – а иначе бы свалилось вниз и, пролетев двадцать метров, разбилось о ядовитые пески, окружавшие Афританию. Кажется, яйцо не повредилось – разве что помялось немного. Гарраско поднял его обеими руками, поднес к уху и, затаив дыхание, потряс.
Вздох облегчения. Существо в яйце живо. И скоро вылупится. Что именно внутри, Гарраско не знал, но отлично понимал – для Афритании это очень важно: из яиц рождаются свежие запчасти – новенькие детали нужных размеров, которые потом встроятся в параноидально сложную структуру корабля. Хотя Гарраско по-прежнему не представлял, как эти существа появляются, он был уверен: именно корабль решает, какими они должны быть. А птицы выполняют заказ.
В теплых лучах солнца Гарраско смотрел на простор из листового железа, весь покрытый бликами. Город медленно приходил в себя после долгой дождевой комы. Металл оживал, и ручейки, стекавшие за борт, становились все у́же. Многие мужчины, словно муравьи, с большим трудом, но все же вставали на ноги. Многие, но не все.
Вдруг кто-то закричал: «Цветок!» И еще раз, громче: «ЦВЕТОК ПО ПРАВОМУ БОРТУ!»

Путешествие, длившееся уже больше семи месяцев, подходило к концу. До порта, Мехаратта, оставалось меньше трех-четырех дней – максимум пять, если из-за непогоды пески станут труднопроходимыми… И корабль, и экипаж работали из последних сил; трюмы были заполнены Созданиями, предназначенными для колодца. В него, в этот гигантский контейнер, в городе высыплют содержимое корабля, и Афритания сможет насладиться парой недель отдыха на одной из верфей столицы; а потом – новое задание.
В Мехаратте, на безопасной пристани среди дюн, война превратится в смутное воспоминание. В дурной сон Внутренних и Внешних.
На какой-то миг все замерли от удивления. Только металл рычал, как цепной пес.
Толчки.
Секунда – и Афритания накренилась на несколько градусов. Перепуганные птицы вылетели из тени и принялись кружить над кораблем: хлопанье крыльев, крики, падающие перья.
Скрежет раздираемого металла, лязг разрываемых цепей. Из труб повалили клубы сероватого пара, сливаясь с низкими тучками. Гарраско и подумать не мог, что дымоходов так много.
Поскользнувшись, он влетел в ограждение и чуть не выпал за борт. С ужасом уставился вниз; немного повернув голову, не больше чем в сотне метров от киля увидел гигантский силуэт, появившийся из песка.
Туда же были направлены взгляды всех жителей этого города: богом забытых людей, в лохмотьях, вымокших до нитки, с отметинами Болезни на лице и на руках. У некоторых заражение уже такое сильное, что на коже играют солнечные блики.
Палуба завибрировала. Накренилась еще на несколько градусов. Нагрузка на колеса сейчас, наверное, огромная – корабль пытается сделать поворот, чтобы избежать опасности.
Оглушительный грохот.
В небо взмыли ошметки разорванной холстины и резины. Черный фейерверк. Сразу же за ним – еще два взрыва, таких же сильных, следы которых почти сразу унес ветер.
– Три шины лопнуло, – прокомментировал парень, сидевший рядом с фальшбортом. У него была щека из латуни и большой ожог на челюсти; вместо левого глаза – матовый шарик. На коленях парень тоже держал яйцо.
– Отряды снимут ступицы и поставят другие, – ответил Гарраско. Таков порядок. Любую деталь, которая выходит из строя или теряется в песке, заменяют новой – одной из тех запчастей, что вылупились недавно. Если по какой-то причине это невозможно, остается лишь бросить обломок в пустыне и надеяться, что удастся продолжить путь без него. И ждать, пока птицы, получив новый заказ, произведут соответствующую замену.
Над головой, на взлетной палубе, четверо мужчин заряжали катапульту. Снаряд уже навели на цель.
Обычно, когда такое случалось, толпившиеся на палубе делали ставки. Гарраско надеялся, что Стеклянного Глаза среди них нет. Но на всякий случай отошел от борта. В общем-то, он уже все увидел. Ему срочно нужно отнести яйцо – а идти далеко, вдоль почти всего правого борта; посмотреть можно и по дороге.
Вдруг толпа разочарованно выдохнула: первый выстрел прошел мимо. Стрельба по цветам – редкая возможность перекинуться с товарищами по несчастью парой слов и хотя бы на несколько минут почувствовать себя одной командой, занятой общим делом. Внешние – люди тихие, а из-за долгого, вынужденного пребывания на Афритании они совсем разучились заводить дружеские отношения. Здесь каждый понимал – жить ему осталось не так и много, поэтому заботился только о себе, отвергая любые попытки сближения. Жизнь закованных в металл тосклива и опасна, а Болезнь, которая превращает плоть в латунь, – коварный, непримиримый враг.
Гарраско заколебался. Замедлил шаг. Под ногами раздавались удары. Он хотел не обращать внимания, но потом нагнулся и похлопал по палубе ладонью. Страдавшее от жажды Создание спрашивало, каков на вкус большой глоток дождя.
Да, вот Внутренним он доверял. Они, конечно, не ангелы-хранители, но что-то вроде того. Внутренние никогда не поднимались на поверхность и жили в полумраке – свет к ним проникал только из щелей в металле, пары иллюминаторов да из проеденных ржавчиной прорех. А Создание каким-то образом умудрялось всегда оказываться под ногами Гарраско, словно тень, выжженная на обратной стороне железа. Старательное, верное и немного загадочное.
В блокноте Гарраско уже много лет записывал свои самые интересные беседы с этим Созданием и теми, что были до него. С помощью алфавита, состоящего только из ударов и пауз, существо описывало ему мир внизу, неутолимую жажду, неотступно мучившую каждую секунду, от зари до глубокой ночи, и жизнь в вечном полумраке. Жизнь в аду.
Грохот. Крики ликования.
Гарраско посмотрел на пески. Снаряд попал в самый центр венчика чертополоха-ржавоеда диаметром по крайней мере метров шестьдесят. Мясистые осколки лепестков и пестиков отлетели высоко в небо и теперь горели, кружась на ветру, как кусочки разноцветной фольги.
Напряжение спало: послышались робкие аплодисменты.
С верхней палубы выпустили третий выстрел. Контрольный.
Цветок задело по касательной. Больше осколков от него не было – ржавоед скрылся в свою песчаную пропасть: это означало отступление.
Хлопать никто не стал.

«Здесь, внизу, нас не меньше двухсот. Но точно посчитать сложно – ведь повсюду трубы, – да и зачем?
Ответ на твой первый вопрос: нет, здесь Болезнь не играет никакой роли, но у нас, конечно, есть… физическая оболочка. Как иначе мы могли бы стучать по палубе? Боль, тепло, мрак. Лишь это дарит нам металл. Не очень-то щедро.
Мы мертвы, но все равно опасаемся ожогов. По трубам течет масло. Капает вниз. Наружу вырывается обжигающий пар. Мы научились понимать, когда лучше перемещаться: ночью масло чуть теплое, днем же – просто раскаленное. Но это работает не всегда.
Насчет второго вопроса, Внешний, сомневаюсь, что понимаю его: нет, никакой «силы» здесь нет. Есть только мрак. И люди без проблем могут передвигаться по нашим дорогам – трубам. Но об этом ты уже знаешь, да?
Как у меня получается следовать за тобой? Твои шаги… их можно отличить безошибочно. Знаю, ты заражен. Чувствую это – не спрашивай как. Болезнь захватила ноги. Тебе больно?
Теперь моя очередь задавать вопросы. Как выглядят цветы? Не могу вспомнить. Опиши их.
Вас много?
Что происходит на войне?
Почему иногда по палубе никто не ходит? Сколько ночей в одном дне?»

– Война… – подумал Гарраско. Машины против машин. И так испокон веку. Погони, засады, расставленные западни, ожесточенные сражения. И богом забытые люди на борту, ставшие одновременно разношерстным экипажем, обычными зрителями, обреченными жертвами…
Что же до Созданий внизу, то они были ценной добычей при каждом абордаже. Вместе с металлом, захваченным с неприятельских кораблей.
Пройдя метров пятьдесят по подвесному мостику, Гарраско нагнулся, чтобы не удариться головой об арку, и ступил на узкую, уходящую вниз дорожку. Она стала скользкой из-за дождя и в самом крутом месте, чтобы не упасть, Гарраско пришлось идти боком. В конце нее грязная вода доходила ему до середины икр.
Здесь, внизу, раздавался оглушительный грохот.
В этой мутной жиже Гарраско стал пробираться по лабиринту зловонных коридоров. Вокруг – ни одного люка, только бесконечные повороты, туннели и переходы, где едва мог протиснуться человек. Весь квартал затопило во время дождя, с потолка продолжала литься гниющая вода, перемешанная с песком.
Гарраско вымок до нитки. И оглох от постоянного гула, который отражался от каждой поверхности, даже от воды.
Остановившись, он присмотрелся к жиже, по которой шел: на поверхности плавала какая-то красноватая слизь. Сначала Гарраско решил, что она дрожит от шума – гудения, ударов молотов и кувалд, но потом понял: слабое течение направляло ее туда же, куда шел и он, каждую минуту рискуя споткнуться о железные обломки, принесенные сверху ручьями воды.
Пройдя еще несколько метров, Гарраско добрался до лестницы, две первые ступени которой утопали в жиже; ухватившись за перила, он с облегчением вытащил ноги из этой гадости. Стал подниматься, одной рукой прижимая яйцо к груди. Солнечные лучи ударили в спину.
Задыхаясь и обливаясь потом, он выбрался на палубу.
От грохота к горлу подступила тошнота.
В воздухе стояла металлическая и песчаная пыль.
Из рук Гарраско тут же выхватили яйцо и положили так, чтобы оно скатилось в воронку, где уже выстроилась целая вереница.
– Опаздываешь, – прокричала ему на ухо Вания. – Все остальные уже принесли!
В ворохе сыпавшихся искр огромная циркулярная пила вгрызалась в стальной киль вражеского корабля, пытаясь вскрыть его как консервную банку. Корпус уже разрезали посередине: везде беспорядочно валялись обломки; у кормы и носа громоздились колеса.
Воздух был наполнен оглушительный ревом страдающего металла и запахом гари.
Возвращаясь к работе, Вания прокричала:
– Вижу, что ты прошел невредимым по затопленным кварталам! – по лицу девушки скользили золотистые блики, но оба глаза – глубокие, голубые – были живы. Губы же, в ловушке из обезображивающей лицо латуни, шевелились, как червяки в жестяной банке. – Из-за ливня повылезали цветы, – рот девушки искривился в безобразной прорези маски. – Но он хотя бы охладил пилы и фрезы.
Гарраско лишь кивнул. На верфи он обычно не находил слов. Может, зрелище грубой разрушительной силы оказывало на него такое действие, а может – адский грохот и воздух, пропитанный дымом и искрами. Здесь Гарраско чувствовал себя песчинкой, терял способность размышлять. Видел металл, награбленный с захваченных кораблей, и испытывал чувство тревожного беспокойства, грозящего ему поражения: ведь сам он был наполовину из плоти, наполовину из металла, ведь сам он потерпел кораблекрушение…. в прошлой жизни.
Если б только можно было отойти в сторону, поискать утешения у Создания. Он бы выстучал на железе свою жажду знания и получил ответы на все свои вопросы. «К чему эта война?»
Вания пристально на него смотрела. Чтобы скрыть шов на левом виске между кожей и латунью, девушка носила рваную бандану. Верфь была ее территорией, и Вания проводила там целые сутки в совершенном одиночестве. Постоянные помощники ей не требовались: мужчины только приносили яйца для запчастей. В крови у девушки кипела ненависть к машинам и металлу с тех самых пор, как Афритания медленно и болезненно проглотила, разжевала и переварила ее корабль. Работая на верфи, Вания в каком-то смысле доказала, что плоть может выжить в мире металла: она присвоила себе право причинять всевозможные страдания проигравшим и ждала, что однажды отомстит победителю – Афритании.
– У тебя все нормально? – спросила девушка. – Еще немного, и будем в порту…
Гарраско перевел взгляд на пустыню: тянувшиеся миля за милей дюны заканчивались у подножия гор. Там, зажатый ущельями и водопадами с чистейшей водой, стоял Мехаратт. Пески же были простеганы солнечными бликами, скользящими по старым, почти засыпанным обломкам; ветер поднимал в воздух водоворотики песчинок. Кое-где виднелись темные пятна и странные круглые булыжники. Над ними кружили птицы, следовавшие за Афританией.
Подойдя к фальшборту, Вания посмотрела вниз и в глазах, окруженных маской из металла, появились искорки. Она прекрасно представляла себе опасности, таящиеся внизу – в тени киля и многочисленных колес. Подняв с палубы ведро, набитое металлоломом – «корм», – Вания поставила его на поручень. В основном там были старые болты, заклепки да ржавые обломки железа размером не больше чем с кулак.
– Еще три дня, и будем в Мехаратте, – произнесла она. – Создание тебя покинет.
Гарраско пожал плечами. Сколько Созданий было в его жизни? Десять, сто, тысяча? А может, это все одно и то же – после каждого путешествия его сбрасывают в колодец, а при отплытии, когда Афритания вместе с другими судами выстраивается у заправочного бака, Создание снова залезает в корабль.
Они шли с крейсерской скоростью, и пахнущий песком и смертью ветер облизывал лицо. Изредка корабль вдруг подпрыгивал или начинал раскачиваться, хотя колеса изо всех сил перемалывали дюны так, что за кормой песок оставался гладким и плоским, словно раскаленный противень. В прошлый раз насчитали девять тысяч колес, но на самом деле их, вероятно, гораздо больше – в последнее время из яиц то и дело вылуплялись ступицы и каучук для шин.
Вания зачерпнула горсть болтов. Появившиеся из-под киля ржавоеды вытянулись, чтобы достать до металла своими губами с присосками: один шершавый, мимолетный поцелуй – и они, покачиваясь, отдергивали стебли.
В следующий миг борт корабля был обстрелян металлическим градом.
Теперь заговорил Гарраско:
– А эта циркулярная пила… в общем, как думаешь, Афританию разрезать она бы смогла?
Ему никак не давала покоя мысль освободить Создание и его людей из темницы мрака и раскаленного масла.
Вания развела руками и швырнула еще ко́рма. Она ведь тысячу раз объясняла:
– Все устроено не так, я уже говорила. Запиши раз и навсегда в своем блокноте, – сказала девушка, с трудом сохраняя спокойствие, – что этот металл никогда не нанесет вреда Афритании, никогда не разрежет ее сталь. Думаешь, я не пыталась? Попробуй-ка вонзить клинок в щель! – в ожидании ответа Вания уставилась на Гарраско, но увидела, что отвечать он не собирается, и продолжила: – Металл – как кровь, а для донора своя кровь безвредна. Ни один механизм на борту Афритании не может ее покалечить, – девушка покачала головой. – И потом, Внутренние ведь мертвы, это души ада. Зачем тебе их освобождать?
Вдруг в считаных сантиметрах от их голов пролетел осколок, вонзившись в переборку за спиной. Несколько миллиметров левее – и Гарраско остался бы без носа.
Нахмурившись, Вания попыталась вытащить обломок:
– Дай ножик!
Попробовала расковырять край кончиком. Обмотала руку тряпкой и дернула изо всех сил:
– Нет, не получается.
Выпущенный ржавоедом с чудовищной силой осколок, казалось, пролежал в кислоте годы. Он был таким блестящим и гладким, что пальцы лишь скользили по металлу.
– Дай попробую, – Гарраско ухватился за осколок обеими руками. – Нет, вошел слишком глубоко. Пальцы съезжают.
Вания остановила его, положив руку на плечо. В голове девушки мелькнула мысль. Она взяла ведро с металлическим кормом и перевернула за борт.
Не прошло и полуминуты, как град металла обрушился на корпус корабля. Одна из пуль несколько раз отрикошетила от переборки в фальшборт и обратно, а потом покатилась по палубе, сверкая как искорка. Гарраско подобрал ее. Это был болт – еще теплый, покрытый отвратительной полупрозрачной слюной. В смысле, болтом он был раньше – теперь на нем не было резьбы, а блестел он ярче серебра.
– Откуда он? – спросил Гарраско, вытирая пальцы о полу кителя.
Взглядом знатока глава верфи осмотрела вмятину, оставшуюся на переборке.
– Из ржавоеда, – но Вания хотела сказать о другом. – Этот корм – с корабля, который Афритания поглотила. Вражеский металл, который еще не переплавили на новые детали.
– И значит… – Гарраско даже боялся произнести это вслух.
– …у нас есть оружие, чтобы пронзить зверя, – закончив фразу, Вания замолчала. Это была неправда. Процесс разделения и переработки металла был организован так, что под контролем девушки оставалась только маленькая часть забракованных деталей, небольшие обломки, которые механизмы Афритании не считали нужным отправлять в кузнечные горны или доменные печи, где металлолом переплавляли в новые детали гигантских размеров.
– Этих кусков не хватит! – сокрушенно проговорила Вания. – А я не могу украсть у корабля ни одной детали больше моей руки. Идея сделать оружие, конечно, заманчивая, но, поверь, неосуществимая.
Вдруг какая-то чудовищная сила оторвала их от палубы и с размаху швырнула о переборку. Два глухих удара. Зловещий стук падающих на металл тел, клацанье челюстей, хруст ломающихся зубов. Вырывающийся из легких воздух, смешанная со слюной кровь на губах. Шипение плоти, поджаривающейся на раскаленном железе.
Вопли.
Удар был такой силы, будто они упали с самого высокого дома на Афритании. С размаху влетели в металл и теперь лежали на последнем издыхании.
Гарраско понял, что висит вниз головой. Позвоночник – пульсирующий огнедышащий дракон.
Расплющенная рука неестественно согнута.
Рядом с ним подвешена Вания: левая щека втиснута в металл, голова вывернута назад, руки и ноги распластаны. Девушка распята.
И не дышит.

«Каждый раз, когда раздаются эти удары, кто-то из вас попадает к нам. Здесь невозможно рассмотреть чужое лицо, запомнить кого-то. Слишком мало света. Но я точно знаю, это так.
Взаимопроникновение металла и плоти возможно только после смерти.
Может, нам здесь тоже стоит давать имена, как думаешь?
Свое имя невозможно перенести через границу. Будто металл его задерживает, и имя не в силах… пройти сквозь него.
Мы можем только стучать по железу и задавать вам вопросы».

Слюна. Стекает в глаз.
Продолжая висеть вниз головой, сжав губы, Гарраско скосил глаза в сторону Вании.
Девушка не шевелилась, взгляд остекленел и потух.
– Ва… ния.
Металл уже не обжигал, как в первые секунды, но все еще казался разогретым противнем, подставленным под лучи послеполуденного солнца.
– Ва… нияяя…
Каждая косточка в теле Гарраско кричала от боли. Но еще хуже было на душе. Он не мог смириться с тем, что остался один: нет, пока еще нет. Повернув голову, свободной рукой попытался дотянуться до девушки. Старался изо всех сил, выгибая спину и бедра. Пошевелил пальцами.
– Вания… скажи… что-нибудь.
Бесполезно: он не доставал на целую ладонь.
С грохотом стукнулся головой о переборку. Еще секунда – и съехал вниз, больно ударившись о железную палубу. Вания тоже сползла безвольно, как марионетка, у которой только что обрезали ниточки – смятый клубок рук и ног.
Несколько минут Гарраско пролежал, хватая ртом воздух и глядя в небо. Попробовал пошевелиться. Одна нога… другая…
В руке у него почему-то оказался блокнот, выпавший из кармана кителя. Пожелтевшие страницы исписаны мелким почерком. Скорчившись от боли, Гарраско сел и положил блокнот на место. Голова кружилась. Он встал на четвереньки, упираясь задом в переборку, и, распрямив спину, прислонился затылком к стене.
Закрыл глаза.
Три удара, пауза, два удара. 
Положил на колени неповрежденную руку и попробовал еще раз.
Три удара, пауза… 

«Она пока не здесь, если ты об этом. Не полностью.
Головой девушка ударилась очень сильно, но сердце у нее не сдается. И пока оно не остановится, преодолеть границу она не сможет.
Эта девушка – сильная, хотелось бы узнать ее имя. Но, думаю, оно тоже сюда не попадет.
Теперь ты должен о ней позаботиться. Отнеси девушку в тень, дай воды.
Знай: металл попытается забрать ее у тебя».

Когда Гарраско открыл глаза, Вания по-прежнему лежала не шевелясь, как бесформенный клубок.
Он подполз и нащупал ее тонкое запястье среди лохмотьев. Пульс совсем слабый.
– Вания!
Осторожно приподнял затылок девушки, медленно повернул ее голову сначала в одну, потом в другую сторону:
– Ты слышишь меня?
Веки, окаймленные металлом, едва заметно задрожали. Потом в глазах появились два синих ириса. Зрачки расширены, совершенно черные.
– Ты ничего не сломала?
Съехавшая бандана оголила большую вмятину на латунном черепе, над самым левым виском. Голова стала похожа на побитое яйцо, блестевшее от бликов.
Изо рта вместе со струйкой слюны вырвался стон.
– Ничего не говори, – сказал Гарраско. – Я перетащу тебя в тень. Готова? – Схватил под руки и поволок на противоположную часть палубы, куда не доставало клонящееся к закату солнце. Зачерпнув дождевой воды, влил ей в рот.
Было непривычно тихо для этого времени суток. Гарраско настороженно прислушался, боясь, что оглох. Огромную циркулярную пилу заело, заблокировало и конвейер, передвигавший яйца из решеток для сбора на место хранения (высиживать их было не нужно, поэтому птицы никогда не откладывали яйца в свои гнезда).
Гарраско посмотрел вокруг. Простиравшийся перед ним корабль-город был окутан саваном призрачного света. Ветер внезапно стих, и жар солнца обрушивался, как топор палача. Казалось, занервничали даже птицы; в небе над металлической громадиной кружили только два одиноких ромбокрыла, и их безмолвные тени скользили с одного листа железа на другой.
С палуб – ни шороха, ни гула голосов, ни отдельных криков. Может, на этот раз таинственная сила ударила слишком яростно. Может…
Он посмотрел на дюны и на зазубрины горного хребта на горизонте.
– Корабль остановился, – прошептала Вания.
Гарраско кивнул. Когда это было в последний раз? Несколько месяцев назад! Он не мог оторвать взгляд от картины перед глазами. В горле встал ком – даже не столько из-за панорамы пустыни, сколько от вида корабля. Эта тишина, эта неподвижность, ощущаемые каждым суставом: впервые с тех пор, как он тридцать лет назад спасся на Карданике после кораблекрушения Робредо и, добравшись на пневмошарнире до города, вышел на свободу.
Вания попыталась поднять голову.
Вдруг в нескольких метрах что-то загрохотало, заставив их вздрогнуть.
Большая чайка, одно крыло которой превратилось в твердый латунный лист, шлепнулась на палубу, словно старая жестянка.
С мостика спрыгнула собака – настоящая, из плоти и крови, – и утащила птицу.
Пока пес подбирал добычу с палубы, впиваясь зубами в оставшиеся на теле чайки куски мяса, Гарраско наблюдал за ним. «По крайней мере», – подумал он… но мысль от него ускользнула.
Куда все подевались? Их по-прежнему удерживает таинственная сила? Они мертвы? О большей части экипажа он не узнает, ведь корабль – это лабиринт узких коридоров и проходов, закоулков и ниш, углов и выступов, лестниц и мостиков; к тому же повсюду развешены куски холстины и тряпки как навесы над импровизированными койками, сделанными на железных палубах.
Он напряг слух. Издалека донеслись стоны.
Перед ним, расправив крылья, парил ромбокрыл.
Послышались рыдания.
Медленные шаги.
Гарраско по-прежнему никого не видел.
Ухватившись за фальшборт одной рукой, он прижал вторую к животу и с трудом наклонился, чтобы посмотреть, что происходит на носу корабля. Бок горел, один зуб выбит, все ноги – в синяках.
Вдруг послышалось бульканье воды. Глянув за борт, Гарраско увидел, как с одной из нижних палуб в песок стекают три ручья.
– Черт, потерять драгоценные запасы вот так! – Видимо, никто не удосужился остановить утечку или хотя бы подставить под дождевую воду специальный резервуар.
– Обломки прямо по курсу!
Нарушивший тишину крик словно хлестнул Гарраско и переполошил чаек, поднявшихся в воздух.
– ОБЛОМКИ ПРЯМО ПО КУРСУУУ! – прокричал еще громче впередсмотрящий.

Гарраско вытянул шею, но разглядеть ничего не смог из-за нагромождения металлических сооружений, простиравшихся до самого носа раскаленного от солнца передвижного города; киль Афритании не был узким и изящным, как у обычного корабля, а походил на морду – широкую, приплюснутую, – под которой виднелся первый ряд гигантских парных колес.
Со всех сторон желающие увидеть, что случилось, с трудом пробирались к передним палубам. Процессия из хромающих оборванцев сверху напоминала нашествие насекомых.
Гарраско подумал: не стоит ли вернуться к Вании, увести ее в тень, в какое-нибудь тихое место и, может, накрыть чем-нибудь. Что сказало Создание?
«Знай: металл попытается забрать ее у тебя».
И он вернулся, сдержав данное себе слово. Принес еще немного воды (отхлебнул из кружки: пить можно, хотя и воняет), но об утечке в песок драгоценных запасов говорить не стал.
Вании стало немного лучше.
– Что… там за… о… обломки, ты… ви… дел? – говорить ей все еще было трудно.
– Нет, отсюда не разглядеть.
– Двигатели… отка… зали.
– Наверное, в песке что-то такое, что не удалось объехать.
Вания прислонилась затылком к переборке. Прикрыла глаза.
– Металл… слушает, о чем мы говорим… ты об этом знал?
Гарраско не нашелся, что ответить.
– И читает… наши мысли, – через несколько секунд добавила Вания. Гарраско поднес ей кружку ко рту. Больше ничего слышать он не хотел.
Вания с трудом сделала пару глотков, но почти вся вода вылилась обратно.
– Если не веришь… спроси у… своего Создания.
– Мне нужно идти.
Ее губы в ответ изогнулись в улыбке, как два червяка в жестяной банке:
– Мы почти дома… Удачи!
Гарраско поднялся на ноги и ушел.
Отыскав небольшой тенистый уголок под наклонным навесом из тряпок, он удостоверился, что поблизости никого нет. С одной стороны – ржавая переборка, с другой – почти полностью сломанный поручень фальшборта.
Он был один.
Со злостью стукнул по стене справа от себя. Три удара, пауза, два удара. 
На руке остались чешуйки ржавчины.
Он постучал снова, на этот раз громче…

«Спрашиваешь, кто вас слушает – мы или металл? Хороший вопрос. Ты, Внешний, хочешь знать и думаешь, что готов к правде?
Кораблем управляем мы, именно мы – его сознание. Мы его настоящий экипаж, не вы! Конечно, мы слышим ваши мысли и видим то, что видят ваши глаза. Это помогает определять курс и не только…
Ты мне понравился лишь потому, что отличаешься от других. У тебя ярче блестят глаза, а твои мысли – как железяки, выплюнутые ржавоедом. Сверкают. Светятся.
А свету здесь всегда рады.
Но солнце садится, корабль в опасности. Есть вещи… и поважнее. А к этому разговору мы еще вернемся.
Нет, я не знаю, что это за обломки. Песок – плохой проводник, под кораблем слышать мы не можем.
Иди посмотри!»

Правая рука дернула его назад, и Гарраско пришлось повернуться. Три захваченных Болезнью пальца примагнитились к переборке: раскаленный металл к металлу. Гарраско рванул руку, но ничего не вышло. В общем-то, таинственная сила в этот раз вела себя почти вежливо – схватила за руку. И только. Ноги свободны, ходить он может.
Рука потащила Гарраско вперед. Пришлось подчиниться.
Он шел и шел, слыша, как пальцы скрежещут по металлу.
По лестницам и коридорам через нижние палубы сила вела его, как и других, на нос корабля. Все они были собаками на поводке. Из пятнадцати человек, которые там оказались, у большинства на коже виднелись признаки Болезни.
Мужчины принялись растирать себе руки – сила, наконец, их отпустила.
Грохот. Все подняли глаза.
Это был еще один прибывший: громыхая, как мешок, полный железяк, он скатился по лестнице и рухнул на палубу. Привстав на колени, парень поднял нетронутые Болезнью ладони, словно принося извинения. Потом с трудом поднялся на почти не гнущиеся ноги из полированной латуни: они были меньше, чем нужно.
Мужчины молча смотрели друг на друга, не решаясь ни назвать свое имя, ни спросить о чем-нибудь. И так предельно ясно, зачем Афритания их сюда привела. А снова почувствовать на себе поводок не хотелось никому.
Под килем – целый цветник обломков, кое-где почти полностью погребенных в песке. Нужно их убрать, пока не стемнело. Для каждого уже приготовлены лопаты и заступы, ровно столько, сколько нужно. И факелы, если расчистка вдруг затянется.
Они увидели лестницу, которая тянулась вдоль борта корабля вниз, на дюны. Стали спускаться по одному, захватив лопаты; солнце уже садилось. Маски, защищавшие от песка, они не взяли, но некоторые надели перчатки и большие очки.
Молча сойдя на дюны, мужчины закинули лопаты на плечи и пошли к носу. Отсюда, снизу, казалось, что черные, зловещие колеса вылупились из какого-то дьявольского яйца. Десятиметровые ступицы, изъеденные ржавчиной, и шины – чернее самой черной ночи.
Отряд шел рядом с царством мрака, простиравшимся под городом на тысячи метров. Там было чрево, брюхо корабля.
Кто-то, подобрав камень, бросил его в темноту: мрак поглотил добычу без единого звука.
– Вот они!
Обломки торчали из песка перед самым носом. Как скалы в лучах заката. Как зубной протез из решетчатых башен и шпилей, засыпанный песком. Коренастый парень, нарушивший молчание, был без рубахи, а всю его спину покрывали металлические соцветия, будто татуировки какого-то племени.
Солнце уже почти скрылось за горами. Скоро стемнеет.
– Надо торопиться, – произнес он.

«Нет, ходов, которые бы связывали наш мир с колесами, нет. Выбраться мы не можем – ни сверху, ни снизу. Здесь наше царство. И наш ад.
Мы мертвы.
Мы – сознание корабля.
Внешний, а у тебя есть сознание? Наверное, думаешь, что можешь отпускать его погулять, куда и когда оно хочет?»

– Берегись лопат!
Отряд проводил разведку: сначала мужчины обошли дюны. Потом стали бродить между обломками, пытаясь вырвать их руками. Самые мелкие, раскаленные солнцем, вытащить удалось, но куски побольше не сдвинулись ни на миллиметр.
Обломков было намного больше, чем казалось с палубы. И покрывали они гораздо бо́льшее пространство.
– Что это такое? – спросил Гарраско. Не о каком-то осколке. И ни к кому не обращаясь.
– Остов корабля, наверное, – стоявший рядом парень ухмыльнулся беззубым ртом; все четыре его оставшиеся зуба отливали старым золотом.
Гарраско никогда с ним не разговаривал и, кажется, вообще видел впервые.
– И как получилось, что он провалился в дюну?
– Ну, – протянул парень, – может, песчаная буря, а может – ржавоеды… – оборвал он фразу.
Точно, ржавоеды, – подумал Гарраско. Именно им и крикнули: «Берегись лопат!» Цветов было так много, что они могли заменить отряд и закончить работу за считаные минуты.
– Не нравится мне все это, – проронил кто-то. – Проклятые обломки, мы ведь почти добрались до порта!
Металлическая Спина положил руку ему на плечо:
– Давай, парень, копай, а то мы никогда туда не доберемся, – проворчал он, с тревогой глядя на горизонт, где уже пылал закат. – Времени у нас мало.
Они принялись за обломки, которые уходили в песок глубже всего, и несколько минут работали молча.
Старались как могли, проклиная все на свете, но никакого результата не добились. На западе синел горный хребет, залитый светом одной из лун Мира9. На небе уже появились первые звезды. Пришлось принести факелы: их воткнули в песок, обведя обломки идеальным полукругом.
Позаботившись об отряде, Афритания зажгла все фары и наклонила зеркала вниз. Она возвышалась над горсткой мужчин, как вулкан, извергающий свет и пар.
Гарраско в тысячный раз бросил лопату и вцепился обеими руками в большую решетчатую башню. Налег на нее всем телом и попытался сдвинуть. Ноги тонули в песке, но он продолжал упираться изо всех сил.
Вдруг Гарраско что-то почувствовал; инстинктивно отдернул руки. Все прошло. Глубоко вздохнул и снова положил ладонь на металл.
Вибрация. Поднимается по трем зараженным пальцам, будто это кратчайший путь к его душе.
Что-то… кто-то…
«Создания, – с ужасом пронеслось в голове. – Боже, этого я знаю».
Обшарил взглядом песок в поисках лопаты: тщетно. Хотелось пару раз стукнуть по металлу и посмотреть на его реакцию. Отойдя в сторону, в свете костров он обошел небольшую дюну, которая была под ногами. Лопата как сквозь землю провалилась.
И в этот момент услышал вопль.
Дюна под ногами начала осыпаться. Гарраско повалился на песок.
Между небом и землей, окутанные белым паром, сияли фары Афритании. Кроме них, висящих в пустоте как солнца, в той стороне ничего не было видно.
Снова вопль, еще пронзительнее.
– Что там? Что случилось? – закричал Гарраско.
– Пропасть! – донеслось из тумана.
Гарраско пытался ползком добраться до верхушки дюны. Но невозможно было разглядеть даже собственные руки. Он лег на спину. Солнца Афритании превратились в ожерелье из бледных лун.
Он слышал голоса товарищей, но не мог уловить, откуда они доносятся.
– Я здесь! – не зная, что еще сказать, прокричал Гарраско.
В ответ – лишь сдавленные стоны. И металлический скрежет.
Вдруг на Гарраско обрушилась лавина песка, сбросив с дюны. Несколько метров он летел вниз. На мгновение затормозил и покатился снова.
Он пытался сплюнуть и прокашляться. Начал судорожно хватать ртом воздух, обжигающий легкие.
Наконец остановился. На грудь давило что-то ужасно тяжелое. Шевелиться он не мог. Рук не чувствовал. Не знал даже, обе ли ноги на месте.
Постарался повернуть голову.
Сплюнул песок с губ. «Боже, это настоящий яд!»
С трудом приоткрыл один глаз.
Белый пар стал еще бледнее, но где-то вдалеке – где именно, понять он не мог, – все еще висели луны.
Гарраско был почти полностью засыпан песком, этой ядовитой смесью, которая так просто его не отпустит. «А сейчас…» Постепенно понял, что все еще цел. Попробовал пошевелить пальцами на правой руке: они вцепились во что-то твердое, острое. Он по-прежнему чувствовал, что не один. Кто-то близкий рядом.
Ладонь болела, но Гарраско еще сильнее схватился за железо, стараясь принять положение поудобнее. Может, быстро выбраться из песков не получится, так хотя бы судороги будут поменьше.
И он сможет… послушать.
В следующую секунду раздался грохот железных обломков, ударяющихся о металл.
Фары Афритании, наполняя воздух оглушительным звоном бьющегося стекла, начали взрываться одна за другой и гаснуть, словно задутые порывом ветра огарки свечей. Несколько секунд – и в тумане остался только пугливый свет факелов, вопли раненых да прозрачная луна.
Живая лавина песка, сбросившая Гарраско с дюны, потащила его куда-то.
Он потерял сознание.

«Теперь ты знаешь: у каждого корабля есть свои проґклятые.
Внутренние прокладывают курс и предупреждают об опасности. Дают Внешним кого-то, в кого можно верить, на кого надеяться. Внутренние – это энергия, движущая сила, мышление.
На этой войне мы к тому же отличные советчики. А кто-то – великолепный стратег. Враги ищут именно нас.
Это мы – добыча для колодцев в ваших портах.
Скажи Вании, что сам по себе металл – как песок. Ни на что не способен. Лишь пустая скорлупа. Могла бы она и сама догадаться об этом по нашим яйцам».

Гарраско открыл глаза.
В воздухе стоит мельчайшая песчаная пыль. Подождал, пока она осядет.
Картина изменилась. В бледном свете луны, среди звезд, чернело остриями нечто гигантское, поднявшееся из дюн. Гарраско обвел его взглядом, от кормы до носа, от носа до кормы.
В том месте, где раньше виднелись только обломки, появился гнилой киль, изъеденные ржавчиной мачты.
И колеса!
Оно было в разы меньше Афритании. Но куда страшнее. Куда смертоноснее. И стояло там специально, чтобы преградить ей дорогу, не дать проехать дальше.
Гарраско выбрался из песка и теперь лежал на спине, уставившись на громадину. Стояла зловещая тишина. «Сколько я был без сознания?»
С трудом выпрямив спину, Гарраско помотал головой, похлопал ладонями по вискам.
Он ничего не слышал. Наверное, песок набился в уши.
Стоило ему встать, как у самой головы, задев волосы, просвистело что-то похожее на пулю. Гарраско снова лег.
Воздух кипел от кусков железа: в сторону Афритании градом летели острые как бритва осколки – некоторые размером с ладонь. Грохот металлических залпов, отдающийся в ушах тишиной.
Вставать нельзя. Пока эта сумасшедшая стрельба не кончится.
Мимо проносились, бешено вращаясь, крышки люков, ржавые пилы и острые как копья металлические прутья.
Минут через десять Гарраско рискнул поднять голову и посмотреть на то, что почти тридцать лет было его домом, его кораблем, его городом. Туман рассеялся, и Гарраско отчетливо разглядел: по бокам от него – два корабля, стоящие совсем недалеко друг от друга. Давид против Голиафа.
От взрывов с Афритании сыпались снопы искр: старая железная громадина кровоточила разноцветными вспышками света. Перед ней бесновалась блоха, устроившая беспрерывную пальбу по Афритании и мечущая с палуб песок, который собрала, пока выбиралась из дюн. Уж не придумал ли этот корабль использовать в качестве пороха всю пустыню? Он что, стреляет взрывчатым песком?
Воняло ржавчиной и гарью. Скоро все пространство между кораблями заполнилось дымом и поднятым в воздух песком. Гарраско наблюдал за происходившим в ватной тишине.
Вдруг его кожу пронзило жало. Он провел ладонью по щеке, в которую нанесли удар. Она горела. Посмотрел на пальцы – сырые. Лизнул.
Масло!
Чертова блоха плевалась кипящим маслом!
Снова капли, целый фейерверк.
Гарраско отполз, стараясь укрыться за дюной. Прижал колени к груди, поднял горячий кусок железа и сжал в руке. В метре от него шел дождь из масла, упавшие обломки шипели и дымились.
Раздался неистовый рев набирающего обороты двигателя, и атакующий корабль выплюнул вверх песчаный гриб и пар, поднявшийся до самого неба. Потом его киль медленно-медленно начал погружаться в песок.
Гарраско вскочил. Укрывавшая его дюна вдруг начала осыпаться и проваливаться, образуя воронку. Он хотел было убежать, но песок превратился в бурлящее море, в прожорливую пучину. Гарраско упал, покатился по дюне; песок снова забил ему весь рот. Он сплюнул, прокашлялся и был уже готов закричать от отчаяния и сдаться, как пустыня внезапно стала ровной, расчесанной лунным светом.
Тишина.
Смерть.
Падающие непонятно откуда куски железа.
Гарраско поднял один. Это оказался портсигар из латуни – стандартный, бортовой. На крышке выгравировано семь букв: Р О Б Р Е Д О.
Открыл. Две неразрезанные сигары, все еще в обертке.
Робредо? Снова этот прокля́тый корабль. Он его узнал, как только в первый раз коснулся металла.
Бросил сигары в песок. Повертел портсигар в руках и отшвырнул в темноту.
– Скотина! – заорал он.
Ничего не слышно, даже звука собственного голоса.
Куда ни глянь – везде куски мяса и ошметки птиц. Скрюченные, покалеченные тела товарищей.
Изрезанные летающими пилами. Обезглавленные. Перемолотые.
Рагу из мяса, перьев и кусков железа.
Гарраско стоял и смотрел на корабль, ставший его родным домом. Погруженная во мрак Афритания сливалась с ночным небом и напоминала черную шахматную фигуру из металла, обмякшую на своих колесах.
Накренившаяся. Покосившаяся. На палубах тут и там что-то горело, выпуская столбы дыма.
Почти все шины в носовой части проколоты, спущены.
Но Гарраско не сомневался: именно плоть Афритании пострадала сильнее всего. Может быть, уже непоправимо.

«Я слышал одну легенду: не знаю, когда случилось то, о чем в ней говорится. Наверное, очень много лет назад, еще до того, как корабли заключили свое дьявольское соглашение с птицами. Во времена, когда на верфях были только кузнечные горны и огромные доменные печи, а тысячи кузнецов трудились без устали, день и ночь, чтобы выковать металл…
Говорят, какой-то корабль вернулся из ада невредимым. Тот корабль был торговым, перевозил грузы по пустыне, и вот однажды, совершая привычный маршрут, пропал на долгие недели.
Тогда в песках он потерпел крушение – может, экипаж ошибся в маневрировании, но, скорее всего, поломка случилась из-за долгого бегства от судна побольше. Для ремонта нужны запчасти, но их не было, да и починку все равно бы провести не удалось – двигатели отказали, а неприятельский корабль все приближался. Говорят, большая часть экипажа вышла на пески в отчаянной попытке сбежать от преследователей, с призрачной надеждой встретить какое-нибудь судно, которое их спасет. Говорят, из-за жары и жажды оставшиеся на борту сошли с ума.
Первыми обломки того корабля обнаружили кочевники: трупы членов экипажа были зверски изуродованы – каша из мяса и лохмотьев. Их предали погребению в песке. Что произошло тогда на борту, не знал никто, но вряд ли только жажда и голод заставили людей, озверев от слепой ярости, поубивать друг друга.
Говорят, прошло несколько часов, и стаи ромбокрылов и других падальщиков выкопали трупы из дюн, растерзали их, а кости рассеяли на сотни метров вокруг.
После пира птицы решили остаться на корабле. С этим раскаленным, торчащим из песка металлом их неразрывно что-то связывало – возможно, как раз такая неожиданная обильная пища.
О том, что было дальше, легенда умалчивает. Внутренние, встречавшиеся мне в колодцах за эти долгие годы, рассказывали, что корабль не оставался неподвижным. Что птицы видели, как он все сильнее уходит в песок, как его поглощает дюна – или ржавоед… Говорят, каждый раз, когда это случалось, птицы по несколько дней парили в безоблачном небе, ожидая, пока корабль не появится снова».

Зажав факел в зараженной руке, Гарраско вскарабкался по веревочной лестнице, свисавшей с борта корабля, перебрался через перила, встал на палубу и прислонился к поручню, стараясь отдышаться.
Он, шестидесятитрехлетний моряк, богом забытый Внешний, чувствовал себя старым и совершенно измученным.
Тишина. Жар, исходящий от металла. Мрак, освещаемый кострами пожаров. Он еще раз напряг слух: ни звука. За этот издевательский подарок стоит благодарить Робредо? Видимо, да.
От Афритании воняло горелым маслом и смертью.
Гарраско медленно стал пробираться по палубе: скользкий пол покрыт дымящимися лужами. В двух – мертвые птицы с изрезанными телами и оплавившимися перьями, похожими на колючки. Пошел на корму, стараясь ничего не касаться и рискуя потерять равновесие. Обломки торчали повсюду как шипы в ежевичнике, вокруг каждого – масляное пятно.
Через несколько шагов он споткнулся о чей-то труп: казалось, парня пропустили через мясорубку, поджарили в масле, а потом собрали снова в нечто, лишь отдаленно напоминающее человека.
Оставив его в кровавом рагу, Гарраско пошел дальше.
Основной удар пришелся в нос города на колесах, но оба борта тоже были полностью уничтожены яростным градом вездесущих осколков. Здесь никто не выжил: увеличивая поражающую силу огня, куски металла в полете закручивались вихрями, сметая буквально все на своем пути.
На борту у Гарраско никаких ценных вещей не было: все, что ему принадлежало, он носил с собой: всего-то пара брелоков, которые висели на шее или лежали в карманах. Но по палубе он брел не случайно: ему нужно попасть на верфь. Там, наверху, он оставил Ванию. И теперь должен увидеть, что с ней произошло.
Вдруг Гарраско почувствовал, как его коснулось что-то теплое. Вздрогнул. Причудливый клубок перьев и шестеренок пытался забраться по его ноге: на «птенце» все еще болтался кусок скорлупы. Вместо клюва – какая-то заколка для волос.
Гарраско его отшвырнул: уродец пролетел мимо остатков яйца, из которого только что вылупился, но, приземлившись, тут же упрямо заковылял вперед. На этот раз, подойдя к ногам, он не пополз вверх, а обогнул препятствие и побежал дальше по палубе, заваленной грудами обломков. Гарраско тоже продолжил свой путь: бесполезно останавливать только что вылупившееся существо, которое двигается к месту своего окончательного размещения.

«Говорят, иногда корабль опускается до самого ада, чтобы выловить души, но, если честно, здесь, внизу, мы его никогда не видели. Ад большой, и его кусочек, осколок, капля есть в каждом корабле на колесах.
Как известно, границу между миром живых душ и миром проклятых устанавливает и охраняет только металл. Каждый корабль – это гигантское яйцо, и лучше его никогда не разбивать».

От Вании почти ничего не осталось: узнать ее можно было разве что по металлической маске, которая покрывала левую половину лица – лоб, щеку и часть подбородка. Все остальное превратилось в кровавое месиво. Взяв маску в руки, Гарраско мог бы посмотреть сквозь пустые глазницы. Вставить губы в безобразную прорезь, которая когда-то была ее улыбкой. В этой девушке заключалось все его человечество. Он присел на корточки и с силой хлопнул ладонью по металлической палубе. Три удара, пауза, два удара.
«Как же Внутренние допустили все это? Где вы были, когда на нас напал Робредо?»
Слух к нему по-прежнему не вернулся: он еле-еле слышал даже удары собственной ладони.
Металл был горячим, но не раскаленным. И липким от крови, как мертвая десна.
Он похлопал снова.
Под пальцами прошел гул. Два, может даже три Создания жаждали ему ответить. Но их голоса накладывались друг на друга, так что он не мог ничего разобрать. Новые люди, появившиеся внизу, наверное, еще не научились общаться с Внешними.
Вскочив на ноги, Гарраско посветил фонариком вокруг: ходить между трупов до утра – не очень-то веселое занятие. Он был готов поспорить: Робредо вернется. За своей добычей корабль точно придет. В первый раз он и атаковал только для того, чтобы пополнить ряды Внутренних.
Гарраско опустил фонарик. Поглядел на луну и на залитую серебристым светом пустыню. Среди громоздившихся на песке обломков лежали куски истерзанной плоти. И разорванные тела дохлых птиц.
Он остался один. Совершенно  один. Гарраско Д. Брэй, офицер первого ранга, командир Робредо. В прошлой жизни.
– Иди же сюда, скотина! – прорычал он. – КАКОГО ХРЕНА ТЫ ЖДЕШЬ? ИДИ И ЗАБЕРИ СВОЮ ДОБЫЧУ! ЗАБЕРИ НАС ВСЕХ!

«Придет-придет, конечно. А ты пока поспи. Пусть наше пение тебя убаюкает. Кораблю нужны мы. Не ты! И ты, Внешний, поделать с этим ничего не можешь.
Помни, каждый корабль – это…»

«…яйцо, и лучше его никогда не разбивать!»
Гарраско резко проснулся: в голове звучала эта фраза. Он задремал рядом с трупом Вании; металлические пальцы – в луже темной маслянистой жижи. Слова поднялись оттуда – холодное пощипывание, из-за которого у него сначала онемела рука до самого плеча, побежало по всему телу.
«Сколько я проспал?»
Гарраско поднял голову. Звуки. Он снова может слышать.
На востоке забрезжил рассвет.
Посмотрел на лицо Вании – от него осталась лишь сплющенная маска. И вздрогнул от мысли: он все еще ждет, что девушка заговорит, хотя лежащее рядом с ним тело превратилось в бесформенное перемолотое мясо.
Гарраско вытащил пальцы из черной жижи. Держась за поручень, встал на ноги.
Оглушительный грохот.
Металл завопил, застонал, зарычал. Повсюду залетали куски железных листов, выброшенных высоко в безоблачное небо.
Раздался чудовищный рев. На Афританию посыпался град осколков. Гарраско спрятался под каким-то жалким навесом. В полуметре от него пролетел огромный шкив.
Палуба накренилась. Задрожала. Заскрипела.
Гарраско поднял глаза. Гигантская решетчатая башня согнулась пополам; верхняя ее часть треснула и какой-то бесконечный миг стояла в нерешительности, а потом с чудовищным грохотом рухнула на палубу.
В Афританию что-то проникло и начало потрошить ее снизу: со слепой яростью кинжала оно пронзало внутренности корабля, вырываясь наверх.
Сквозь искореженную палубу, как зубья вил, вылезли две чужеродные дымовые трубы.
Афритания содрогнулась. Какая-то сила снова затрясла и пропорола ее. Палубы заскрежетали, заскрипели и начали ломаться одна за другой, как звенья разрываемой застежки-молнии.
Перед решающим ударом тру́бы неприятельского корабля отступили на несколько метров.
Гарраско присел на корточки, обхватил голову руками, закрыл глаза, сжал зубы.
Он не знал, сколько так просидел. Но ни на один миг в ушах не затихали стоны Афритании, ее предсмертные выдохи.
Наконец все было кончено.
Повисла гробовая тишина.
Он поднялся. Картина снова изменилась. До самого горизонта простирались залитые красноватым светом руины; рассвет мокрым, гниющим саваном окутывал пустыню.
Посмотрел вверх. Дымовых труб больше не видно: осталось только пустое, израненное небо.
Гарраско сделал шаг вперед, пнув кучу сверкающих осколков. Сел на корточки.
Выбраться из обломков и перелезть на другую палубу, чтобы потом спуститься на песок, будет непросто.
Нет даже чистой поверхности, где бы…
…три удара, пауза, два удара. 
Он постучал снова. Громче. В ладонь впился осколок.
Гарраско закричал.
Стал лупить по железному полу, пока зараженный палец не отвалился. По щекам текли слезы.
В ответ – ни звука.
Кто бы ни жил там, внизу, – больше их не было. Ни Создания. Ни Вании… Их всех выпили . Как желток из яичной скорлупы. Преисподняя всмятку.
Он выпрямил ноги, стал вглядываться в пустыню. Ничего не напоминало о присутствии Робредо: не было даже следа на песке.
В небе – ни одной птицы.
– А Я? – прокричал он. – А ЯЯЯ?
Обломки вокруг Афритании сверкали на солнце, как драгоценные камни.
– КАК ЖЕ ЯЯЯЯЯЯЯЯ?..
Блики, блики, блики.
– Я ТЕБЕ НЕ НУЖЕН? ОКАЗАЛСЯ НЕ НУЖЕН ТОГДА, НЕ НУЖЕН И СЕЙЧАС? – прохрипел Гарраско.
Сколько лет прошло с крушения Робредо? Двадцать восемь, тридцать, тридцать пять? Он уже не мог вспомнить.
Посмотрел вниз. На песок, которым были засыпаны поврежденные колеса корабля. Преисподняя как раз под ним.
В этот самый момент в небо взлетел гигантский песчаный гриб, заслонивший на мгновение солнце. Гарраско отшатнулся, ударился затылком о переборку и чуть не свалился на труп Вании.
Ржавоед!
Такого огромного он не видел никогда. Фантастически высокий. Сколько же метров – девяносто? Сто?
Облако из песка рассеялось; оно было так близко, что Гарраско почувствовал песчинки на губах, в носу.
Закашлялся.
В пасти ржавоеда что-то застряло.
Скорчившись, он хрипел и стонал.
Мычал, как взбесившийся бык. Отчаянно, душераздирающе.
В носу – запах песка и… «Чего еще?» Вонь заброшенного старья, спертый воздух замкнутого, грязного пространства, запах стухших несколько десятилетий назад рыбных консервов. Ржавчины, прогорклого масла, мертвых вещей.
Того… чем когда-то был Робредо!
Разразившись хохотом, Гарраско подобрал первый попавшийся кусок железа (наверное, это была маска), зарычал и швырнул в ржавоеда, не добросив довольно далеко.
В стебле что-то заклокотало. Из венчика, сжатого в кулак, потоком хлынула пенящаяся слюна и каша из обломков.
Длилось это бесконечно долго; Гарраско казалось, что к скрежету перемолотого и раздробленного металла примешивается детский плач.
Когда ржавоед спрятался обратно в песок, было уже далеко за полдень. Афритания начала вонять, как падаль.
Только тогда Гарраско решил спуститься на дюны, сделал пару шагов, остановился и несколько раз задумчиво подцепил песок носком сапога.
До Мехаратта слишком далеко – пешком точно не дойти, нечего и думать.
У него больше нет ни корабля, ни дома, ничего. Как там говорило Создание? «Сам по себе металл – как песок. Ни на что не годен. Пустая скорлупа…»
Именно мертвецы вращают этот мир, управляют великими кораблями. Прокладывают курс. И отбивают атаки в битве. Поэтому в каждом порту есть колодцы, в которые суда высыпают свою добычу, чтобы перед отплытием снова ее забрать.
Да и сам Гарраско был уже почти мертвецом. Осталась только оболочка. Можно начинать все сначала.
По той же веревочной лестнице, по которой он уже дважды за несколько часов спускался на песок, Гарраско вернулся на Афританию. Захваченный новой мыслью.
Он ничего не мог сделать, пока был жив. Ни птицы, ни металл никогда не станут подчиняться приказам старика. Тем более живого!
Гарраско взобрался на верфь, где было разрушено абсолютно все и творился настоящий хаос. Где острые дымовые трубы Робредо пронзали Афританию, словно зубья адских вил.
Над бездной открывались две пропасти. С острыми металлическими краями. Он не знал, какую выбрать, но не сомневался: большой разницы нет. Выбрал ту, что поменьше – казалось, она уходит глубже, сквозь трюмы, внутрь. Потрогал ногой металл. Края раны.
Посмотрел вниз, во мрак бездны.
Выкрикнул свое имя, звание и бросился вниз.

Эпилог

– Есть здесь кто-нибудь?
Мрак вытекал, выплескивался, выливался из глаз. Будто веки склеили липучкой от мух.
Выпуклый мрак.
Гарраско крикнул еще раз:
– Эээй, здесь кто-нибудь есть?
Потом привстал на колено и, упираясь в пол пяткой, заставил себя подняться. Ноги подкашивались. Ощупал бедра, икры, суставы. Вроде все в порядке.
Сплюнул. И спросил себя: «Я мертв? Почему же тогда так темно?
И почему не могу вспомнить, кто я?»
Твое имя… твоя личность остались по ту сторону металла. От этой мысли у Гарраско закружилась голова. Он хочет обратно свое имя и свое прошлое. Пройдя вперед, он нащупал их на горячей металлической переборке. Вся поверхность – в шишках, будто с той стороны кто-то бил по ней молотком. Что, если эти раны в металле и есть имена? Каждый воспаленный лимфатический узел – это жизнь?
Время здесь ничего не значило. Несколько мгновений – и казалось, что он уже стучит с обеих сторон переборки.
– Есть кто-нибудь снаружи?
Неужели нет ни одной щелочки, через которую бы просачивался свет? И как тогда его голос могли слышать с другой стороны?
Он постучал по переборке сильнее.
Тишина. Корабль мертв.
Он мертв.
Гарраско зажмурился. Так вот каково это: мрак внутри и мрак снаружи. Неразличимы.
Вдруг послышался какой-то звук. Приглушенный рокот, стон металла. Шум стал громче. Сотрясал пол, карабкался по стенам, трещал во мраке.
Проник в кости.
В подъемные краны, шестеренки, шкивы, муфты, карданы, поршни, цепи… Он все еще не набрал полную силу. Но смог сдвинуть корабль почти на метр…

Часть вторая
Механокардионика

Пролог

«…Корабль повернул направо, набрал высоту и выстрелил. Маленький аэрогребень взорвался цветком огня, вверх полетели обломки и клубы черного дыма. С корабля послышались крики ликования – снаряд попал точно в цель. Раздался оглушительный грохот, будто в облаках раскололся грязный орех. Завоняло старым металлом и озоном, и не только… На песок посыпались куски железа и пепел. И сразу же начался дождь. А корабль, высоко-высоко в небе, скрылся в самой черной грозовой туче…»

Перестав читать, Найла закрыла книгу и положила на нее руки.
Девять мальчишек, сидевших у костра, смотрели на девочку с разинутыми ртами.
– Корабли не могут летать, – прервал тишину Мадук, ее любимчик.
Кивнув, Найла пошевелила в костре веткой:
– А этот, из книги, – может.
Но малыша она не убедила:
– Гребни дедушки Халеда летают, а корабли – нет, – возразил он.
– Даже если у корабля тысяча Внутренних и кровь двадцати свиней! – заявил другой воинственным тоном. Он был младше всех на два года, но уже не боялся отстаивать свои убеждения.
Когда стемнело и стало немного прохладнее, пустыня наполнилась стрекотанием тысяч ночных тварей.
У Найлы не было никакого желания затевать спор; она встала и немного загребла костер песком, чтобы он быстрее догорал и компания разошлась.
– Но корабль, как в книжке, действительно существует. Сами капитаны так говорят. – Девочка задумалась на минуту. – …И дедушка Халед тоже!
– А командуешь этим кораблем, конечно же, ты, да?
Найла лишь улыбнулась: пререкаться с Мадуком не имеет смысла – всем уже пора спать. Завтра предстоит подняться задолго до восхода солнца и отправиться на охоту за ржавоедом. Вместе с этим противным Валидом, слишком уж он задается. Пора идти в хижину, пусть ей этого и совсем не хочется.
– Сначала я буду командовать кораблем на колесах, Мадук. А потом получу все звания, какие бывают… – девочка взглянула на усыпанный звездами темный небосвод. – И тогда… найду корабль из книги и отомщу ему. А теперь все спать, уже поздно!
Мальчишки разошлись, Найла осталась одна. Костер догорал.
Пахло дымом и бескрайними просторами. И таким же бескрайним казалось небо, если смотреть на него из этой крошечной деревушки, построенной на старых обломках. Звезды будто замерли – каждая закреплена на своем месте, как написанная на бумаге буква. Но чей это почерк – известно только Богу. Капитану самого большого корабля.
Отойдя от костра, Найла сделала несколько шагов в темноту. Из песка торчали маленькие осколки железа. Девочка старалась на них не наступать. Потом подобрала один и повертела в руке. Откуда он взялся? Может, упал с корабля, с гребня или со звезды. А может это просто творение природы, родившееся в пустыне и засыпанное песком. Крошечная частичка корабля Господня.
Забросив его куда-то во тьму, Найла пошла домой…

Механокардионика

– Он мертвый?
Прищурившись, Валид аккуратно поставил сандалию на распластавшиеся у ног зеленоватые листья, убрал платок, которым закрывал лицо, и буркнул «да». Больше – ни слова.
– Что, совсем-совсем мертвый?
– Да, совсем! – Мальчик перевернул ногой один из валявшихся на земле лепестков. Словно мясистый язык какого-то зверя: сверху – зеленоватый, а внизу – весь в блестящих чешуйках.
– Видишь кусочки свежей ржавчины? – показал он Найле. – Этот гаденыш только что набил брюхо.
Любому сразу ясно, что цветок поел: во-первых, он жутко вонял, а во-вторых, его мешки наполнились газом и вот-вот были готовы взорваться. Только эта тупая тринадцатилетняя соплячка ничего не понимает. В арифметике она, конечно, гений, но в таких походах – только балласт. Одним словом, девчонка!
– Мы его убили?
«Мы»? Ну и нахалка!
– А теперь что? – не отставала девочка.
– Теперь? – Если идешь на охоту с мелкотой, будь готов к бесконечному потоку идиотских вопросов. А с девчонками – так вообще. – Разрежем на куски и отнесем домой! Блин, заткнись хотя бы на секунду, тут и так воняет!
– А мешки с газом?
Грубо отпихнув девочку, Валид сел на корточки. Прикинул в уме: ржавоед, наверное, в длину метров шесть-семь, а со всей своей дрянью в стебле весит, пожалуй, килограммов тридцать или даже больше. Мальчик вытащил ножик и оглядел чертополох, раздумывая, где бы сделать первый надрез. От этой девчонки никакого толку, никакой помощи… Пусть хотя бы поработает вьючным животным – поможет тащить по песку драгоценные мешки, заполненные газом: они использовались, чтобы выпрыгивать из глубины дюн. Только по камням везти их нельзя – взорвутся.
Ржавоеды, особенно самые огромные, были не просто цветами, а представляли собой какой-то удивительный гибрид животного и растения, невероятный сплав видов, помесь зверя, цветка и ракушки. А то, что они плевались смесью газов, вырабатываемых лимфатической системой, и разбрасывали на десятки метров вокруг продукты своей жизнедеятельности, роднило их вдобавок с ружьями.
По крайней мере, Валиду нравилось так о них думать. «Как живые ружья, черт бы их подрал, а вместо пуль – металлические осколки…»
Выбрав подходящее место, он воткнул лезвие ножа, надавил изо всех сил и располосовал стебель надвое. Кубиками рубить не нужно (об этом позаботится старый пневмошарнир, в котором жил мальчик), необходимо только разрезать стебель примерно на четыре части. Венчик – тоже, но это намного труднее, и зачастую его приходится тащить домой целиком.
– Найла, помоги мне!
Девочка развлекалась тем, что скакала туда-сюда через стебель, рискуя наступить на какую-нибудь опасную часть цветка.
– Оттащи этот чертов кусок!
Схватив стебель обеими руками, Найла изо всех сил потянула его в сторону. Какая разница, что́ это – змея, ствол дерева или позвоночник металлозавра. Ничего подобного своими глазами девочка никогда в жизни не видела, но знала по историям, которые до глубокой ночи рассказывал ей отец.
– И под ноги смотри!
Теперь, когда ржавоед был разрезан, нос от резкого запаха защипало еще сильнее. Аромат тухлого мяса, навоза и перегноя… С нотками свежей рвоты.
Валид жалел, что не воспользовался песчаным гребнем: тогда бы он просто закинул на борт тушу и не пришлось бы шагать несколько миль, выслушивая дурацкие вопросы Найлы, а сейчас девчонка наверняка устанет, проголодается и начнет ныть.
Но гребни – уж очень медленные, и замаскировать их трудно. А ведь в пустыне, совсем рядом, идет война, которая никого не щадит – ни людей, ни машины, ни плоть, ни металл. К тому же поговаривают, что где-то здесь бродит огромный корабль – размером с половину Мехаратта, что громадина умирает и поэтому ползет как черепаха, а все палубы усыпаны гниющими трупами, поджаривающимися на солнце…

Сарган поерзал на кресле аэрогребня и уставился вниз, вертя головой во все стороны: не хотелось упустить ничего из открывавшейся под ним панорамы. Развороченные дымовые трубы, выдранные мачты, искореженные решетчатые башни. Руины, обломки, трупы… Сотни изуродованных тел.
Вдруг из-за порыва ветра колымага подпрыгнула, одноцилиндровый моторчик закашлял, но Сарган умело вернул себе управление и снова высунул голову вниз.
Кровь.
Все поверхности утыканы осколками. Как шипами, как колючками.
Везде дохлые птицы – плавают в темном бульоне из смазочного масла и свернувшейся крови. Застывшая жижа – словно огромное мертвое озеро в двадцати метрах над пустыней.
Сверху корабль казался просто гигантским. Таких огромных Сарган не видел никогда в жизни. Но то, что его одолело, видимо, было еще больше. И смертоноснее.
Палубы залиты блестящими маслом и кровью – значит, смерть наступила относительно недавно, максимум – несколько часов назад. Но город на колесах не был полностью побежден: последняя искорка жизни упрямо заставляла его двигаться вперед, пусть и ужасно медленно. Ползти по песку сантиметр за сантиметром, на последнем издыхании.
Высота слишком маленькая. Запрокинув голову, Сарган проверил большой аэростатический пузырь веретенообразной формы, к которому тросами было привязано кресло. Лететь так низко над кораблем опасно, легко зацепиться за какой-нибудь торчащий обломок. Надо бы подняться на несколько метров повыше.
От вони трупов в горле стоял ком.
Левой рукой Сарган потянул за один из двух тросов, управлявших небольшими пропеллерами, которые регулировали высоту. Прибавил газу и, повернув ручку, наклонил руль на хвосте.
Сзади вылетело облачко густого черного дыма.
Болтающиеся в воздухе ноги Саргана подскочили вверх, и он снова заерзал в кресле: драндулет, резко повернув вправо, набирал высоту.
Сарган поднялся над кораблем метров на десять, вжался в кресло и притянул колени к груди; теперь он мог подышать чистым воздухом. Управление аэрогребнями – дело инстинкта, главное – не паниковать и быть готовым ко всему.
Пролетев еще полминуты, Сарган оказался над фальшбортом, который тянулся на сотни метров вдоль правой стороны, от кормы до самого носа. Он был совершенно разрушен, местами обвалились целые секции. Сарган взял немного левее. Отсюда можно было разглядеть огромные черные колеса корабля. Взорвавшиеся шины свисали лохмотьями.
Каким удивительным, дьявольским образом корабль вообще способен двигаться? Хотя с такой высоты, да еще в полете, ничего нельзя было сказать наверняка.
Моторчик аэрогребня, неустойчиво удерживаемого в воздухе заполненным газом пузырем, жужжал как крошечный комар: это был единственный неживой звук на сотни миль вокруг.
Черт подери, да сколько же метров в длину эта невероятная махина? Он летел над ней уже минут десять, а конца-краю все не было видно. Палуба усеяна сотнями трупов Внешних, многие разорваны на куски так, что уже и на людей-то не похожи. Кто устроил эту безумную бойню? И, самое главное, этот кто-то – все еще рядом?
Надо бы уносить ноги. Он уже насмотрелся, но, может, стоит пролететь еще разочек над кормой – вдруг где-нибудь там написано имя этого левиафана на колесах.
Оторвав одну руку от руля, Сарган потер глаза. Солнце светило прямо в лицо, блики на металле слепили. Он снова снизился и полетел над фальшбортом. «Еще метров сто», – подумал Сарган.
«Сто метров, а потом я развернусь и улечу далеко-далеко отсюда. На дюны. Домой!»
В нос кулаком ударила вонь разлагающейся плоти.
Сарган стал растирать левое колено – именно его Болезнь задела сильнее всего: сустав совсем плохо сгибался – какими-то рывками, будто там были невидимые зазубрины.
В нескольких местах за борт потоками лилась черная жижа.
Вдруг Сарган почувствовал, как аэрогребень дернулся. А потом услышал грохот. Над головой.

Ребята жили в том, что осталось от корабля, потерпевшего крушение на дюнах. Название – язык сломаешь: Абрадабад . Его обломки разбросало по песку, как куски высохшего на солнце навоза. Изъело ржавчиной и наполовину засыпало песком.
Чтобы выжить, члены этого оседлого сообщества, которые по большей части приходились друг другу родней, занимались собирательством и бартером: извлекали газ и пищевые волокна из ржавоедов да собирали свалившийся за борт с больших проходящих кораблей разный хлам – навигационные приборы, почти всегда неисправные, и самое главное – металлические обломки, которые можно было обменять на вес.
Жизнь этой кучки детей среди бесконечных песков держалась на соблюдении нескольких твердых правил, усвоенных чуть ли не с рождения, да наставлениях старого шамана – нелюдимого изобретателя, всю жизнь проводившего в своей лаборатории с колбами и подопытными животными.
Вот таким был дом этих ребят – райским уголком, конечно, не назовешь, но зато есть куда вернуться.

Кресло вылетело вперед из аэрогребня, задевая за что-то справа и слева. Сарган все падал и падал, пока с грохотом не ударился о палубу; следом, как хвост кометы, прилетели тросы, державшие кресло, и, больно хлестнув концами, свалились прямо на него.
Прокатившись по палубе, Сарган зацепился руками и ногами за острые края вывороченной дымовой трубы и остановился.
Несколько минут пытался понять, что произошло. Дело не в ошибке пилотирования – такое чувство, что его сбили. И они – кто-то или что-то – специально целились в пузырь, наполненный газом: проткнули его, и аэрогребень упал.
Сарган приподнялся на локтях, потом встал на четвереньки: каждая косточка в теле отзывалась болью. Осторожно попробовал повернуть голову вправо, влево и бросил взгляд на обломки, валявшиеся вокруг. По крайней мере шею себе не сломал. Хотя был чертовски к этому близок.
Задрал голову. Кресло аэрогребня болталось сверху, метрах в десяти, запутавшись в прутьях решетчатой башни. Еще выше, застряв в больших железных обломках, висели черные от взрыва, дымящиеся ошметки аэростатического пузыря.
Взорвавшийся драндулет осыпал палубу градом осколков, и сейчас они догорали тут и там маленькими костерками.
Сарган попробовал подняться. Он упал на одну из верхних палуб, рядом с правым бортом: здесь, по крайней мере, не было трупов. Валялись только дохлые птицы и маленькие железяки, позвякивающие при каждом его шаге. Дотащившись до фальшборта, он посмотрел вниз. Ни веревочных, ни обычных лестниц нет, только в корпусе виднелись широкие, темные, зловещие щели.
Гниющим мясом воняло так, что в голове мелькнула мысль – а может, броситься вниз прямо сейчас? Двадцать метров полета – и аминь: больше он не поднимется, и после нескольких часов ужасных страданий смерть его заберет.
Повернувшись спиной к пустыне, Сарган стал разглядывать палубу – сначала посмотрел в сторону носа, потом налево – в сторону кормы. Нужно как-то добраться до нижних палуб, чтобы спуститься на песок и отправиться в обратный путь, домой. Идти придется всю ночь, ориентируясь по звездам.
Вдруг левое колено невыносимо больно свело судорогой, сразу же превратившейся в странное покалывание, которое все никак не проходило. Сарган выгнулся назад. Дыхание перехватило, он стал судорожно хватать ртом воздух. Какая-то сила притянула его к полу, заставила согнуть ногу и встать на колено. Только когда металл ноги соприкоснулся с металлом палубы, Сарган смог вздохнуть полной грудью.
Пол задрожал, удары прошли через колено вверх по позвоночнику прямо к мозгу.
Три удара, пауза, один удар… 
Т Ы…
Этот способ общения он знал. До того как стать кочевником, Саргану довелось служить на грузовых кораблях.
Пауза, два удара, пауза… 
М О Й…
Он весь похолодел. Смысл был предельно ясным. Повторил вполголоса.
– ТЫ МОЙ…
Треск. Над самой головой. Еще чуть-чуть, и кресло аэрогребня, разваливаясь на четыре части, угодило бы прямо в него. Может, так было бы даже лучше, подумалось Саргану. Если бы голову снесло или раскололо надвое, как тыкву.
Он хотел встать, но палуба не давала оторвать колено. Возникшая между металлами дьявольская алхимия приковала его к полу. И продолжала шептать пять проклятых букв, «ТЫ МОЙ», придавая ударам форму песочных часов и, песчинка за песчинкой, отмеривая оставшееся Саргану время.

Т Ы
Т Ы
Т Ы
Т Ы
М
О Й
О О
О О О
О О О О
О О О О О О

Присвистнув, Валид опустил бинокль. С его помощью мальчик обычно искал ржавоедов. Рядом с этими зелеными чудищами песок всегда особенный. Нужно уметь его читать . Как будто ты капитан большого корабля или страж песков.
– Что там? – ткнула его Найла, сбрасывая с плеч канаты, на которых они тащили ржавоеда.
– Город.
– Город? Дай посмотреть!
Валид пропустил ее слова мимо ушей. Они шли уже несколько часов и, чтобы успеть домой до темноты, оставляли части ржавоеда тут и там: как-нибудь потом вернутся и их заберут.
– Это не город, – запротестовала Найла, – это корабль! Я же вижу, у него колеса!
Валид посмотрел на девочку с унылым смирением. Вдаль соплячка видела просто отлично – никак не проведешь.
– Конечно, это корабль, здесь города никогда не было. – Валид тоже сбросил канаты. – По-моему, он просто огромный и двигается очень медленно. Чтобы попасть домой, нам придется пройти через него, иначе никак.
– В смысле, по верху?
Невероятная махина вызывала одновременно восторг и отвращение. С верхушки дюны ребята видели, что корабль тянется почти до самого горизонта – бесконечным ковром непонятных сооружений. Нечего было и думать его обойти.
Вдали, где корабль заканчивался, темнел горный хребет, протыкающий небо.
– И как же мы на него заберемся?
Но Валид уже начал быстро спускаться с дюны.
– Эй, подожди меня! – кинулась за ним вприпрыжку Найла. – Может, у них есть гребни – они бы дали их нам, чтобы увезти ржавоеда…
– Да ничего у них нет. Ты что, не чувствуешь, как воняет?
Найла остановилась и принюхалась.
Чем ближе ребята подходили к кораблю, тем невыносимее становилась вонь.
Столько колес сразу они не видели никогда. Сбоку казалось, что под брюхом их точно не меньше тысячи: колеса должны выдерживать вес и двигать вперед всю махину. Если верить законам механики… Валид быстренько прикинул в уме: в этом нагромождении карданов, цепей, ступиц и деталей трансмиссии прячется не один город, а два! Первый, освещенный солнцем, видимо, только что побывал в чудовищной буре, а второй скрывается внизу, столь же огромный и столь же таинственный. И черный, как самая черная ночь.
На самом деле Валид пока не знал, какой из городов они встретят, подойдя к вертикальному борту корабля, – верхний или нижний. День или ночь. Тот, что источал невыносимый смрад со своих палуб, или другой, тайный, что покоился между покалеченными колесами, где, как говорили, всегда идет дождь из смазочного масла и ржавых крошек.
– Найла, – проговорил мальчик, – тебе страшно?
– Нет!
Валид покачал головой.
– И очень зря! Металл – катазатор смерти. Чем его больше, тем больше ему нужно пищи.
– Правильно говорить «катализатор».
Мальчишка резко остановился и повернулся к Найле.
– А ты катализатор моего желания дать тебе по шее! И рано или поздно ты дождешься…

Ударившись плечом о пол, он повалился на бок. Мочевой пузырь не выдержал напряжения. Но зато теперь Сарган свободен.
Говоривший с ним секунду назад замолчал.
Но грохот не прекратился: детали двигались, одни тащили за собой другие. Всевозможные железяки, обломки и мусор.
Выпрямившись, Сарган стал растирать руку; потом огляделся. Палуба завалена исковерканным металлом; повсюду пятна крови и человеческие конечности – они торчали среди обломков так, что сначала Сарган их даже не заметил. Значит, говоривший с ним точно не остался целым и невредимым и вообще вряд ли был жив. Но все же…
Сарган посмотрел на небо. Солнце уже давно миновало зенит, хотя пока и не собиралось прятаться за горы. Казалось, изменился даже свет – видимо, стоя на коленях, Сарган отключился на несколько минут, а может быть, с ужасом подумал он, и на несколько часов.
В любом случае времени прошло немало. Удлинились тени, и солнечные лучи стали по-другому отражаться от металла. За это время корабль успел пройти вперед – но далеко ли, Сарган не знал.
Самым странным было то, что на борту царило какое-то удивительное оживление и слышались грохот и скрежет, будто металлические обломки тащились куда-то по металлической палубе.
Сарган видел, как две ноги поворачиваются на девяносто градусов вокруг таза и как расплющенный труп вылезает из груды мусора. На середине палубы куда-то двигалось распластанное тело. За ним на животе ехало еще одно. Потом к процессии, направлявшейся к центру корабля, присоединилось и третье. В груди у него зияла огромная дыра, будто сердце вырвали когтями.
На каждом трупе Болезнь оставила свои следы – на ногах, на руках, на груди; именно благодаря тому, что металл тел соприкасался с металлом палубы, мертвецы и перемещались. Таким же образом куда-то утягивало и птиц: стайки тел с негнущимися крыльями и торчащими кверху ногами.
Все трупы друг за другом двигались в одну сторону. Образовался настоящий затор из конечностей, голов и окровавленных лохмотьев.
Сарган встал. Прислонился к переборке и поднял ногу, чтобы пропустить тело женщины, у которой не было лица. Вдруг он услышал глухой шлепок, а потом еще один и еще. С верхних палуб валились дохлые птицы, а снизу, словно мешки с картошкой, какая-то сила выбрасывала чудовищно изувеченные человеческие тела: вылетев на нижнюю палубу, они начинали двигаться вместе со всеми. Кого тащило за ноги, кого – за плечи, кого – за вытянутую над головой руку. Изуродованные, разорванные в клочья, с вывороченными наружу кишками…
Минут через двадцать вся палуба стала темно-красной. Саргану то и дело приходилось отходить в сторону, чтобы пропустить трупы, которые, торопясь куда-то, двигались рывками и оставляли за собой кровавый след.
Сарган решил пойти за ними. Это означало потерять время, ведь где-то через час солнце уже будет скользить по склону горного хребта; но он должен узнать, куда шли эти несчастные, какова цель их посмертного марша. Предположение, конечно, у него было – жуткое, невероятное, – верить в которое Сарган категорически отказывался. Но, чем строить догадки, лучше самому узнать правду; ткнуться в нее всей мордой, а там – хочешь не хочешь, придется принять все как есть. Пусть дорогу ему будут указывать трупы, пусть его постоянно будут обгонять тела, ничего, он потерпит.
Птицы даже после смерти продолжали собираться в стаи, которые становились все больше и больше, их ряды сжимались все теснее и теснее, почти соприкасаясь друг с другом. Довольно скоро огромную массу марширующей плоти уже ничто не могло остановить. Мелкие железяки эта процессия просто сметала с пути, а препятствия побольше трупы обходили. Вот так, с помощью гибкости, способности извиваться и, в конце концов, какого-то порядка и стратегии, плоть умудрялась высвобождаться из самых невероятных нагромождений обломков и следовать дальше.
Сарган снова пробрался ближе к фальшборту. Перешагивая через трупы и прихрамывая – падение по-прежнему давало о себе знать, – он прошел, наверное, уже километр, но никаких признаков того, что они приближаются к полуюту, не было. Сарган осмотрел правый борт корабля, ползущего по пустыне словно гигантская искалеченная крепость. Внизу, под черным килем, во мраке, лишь смутно угадывались колеса и взорвавшиеся шины.
Плечо ужасно ныло; Сарган решил немного отдохнуть. Мимо не спеша проехала пара трупов. Из-под ног доносился чудовищный шум: хлопки, грохот работающих механизмов, глухой скрежет тяжелой цепи о несмазанную поверхность. Механика корабля, кажется, подает признаки жизни, подумал Сарган; интересно, живо ли все остальное? Машинное отделение, судя по звукам, было совсем рядом.
Он понимал: пора бы перебраться на нижние палубы, найти способ спуститься на песок, а потом и отправиться домой. Если идти за этими трупами, рано или поздно встретится какой-нибудь люк, ведущий наружу. Только бы не под корабль: в этом лабиринте из колес так легко заблудиться на многие недели.
Сарган пошел дальше.
Немного впереди процессия тел разделялась: в одну сторону – трупы людей, в другую – мертвые птицы.
Гул ударов раздавался все громче и все ближе. Кровь под ногами стала свежей и скользкой.
Он оказался рядом с гигантским чаном для сбора дождевой воды. На таком огромном корабле их было много, на разных палубах (он видел несколько с воздуха); наверное, как раз здесь Внешние и наполняли свои бурдюки и фляги. Огромная вращающаяся платформа катапульты при падении врезалась в чан и снесла его края.
Прихрамывая, Сарган подошел и посмотрел вниз. Воды там не было совсем, лишь валялись куски покореженного металла. Эта огромная бездна с обрушенными краями, немного перекошенная, уходила дном глубоко в темные недра трюмов.
Как раз туда трупы и направлялись. Будто дети, которые ждут, когда придет их очередь скатиться с горки. На глазах у Саргана два тела быстро съехали по изогнутым стенкам чана и беззвучно исчезли в бездне. Поглощенные мраком.

Валид остановился. Теперь, когда они спустились к самому подножию дюны, до левого борта корабля оставалось меньше двухсот метров. Тень, отбрасываемая металлическим левиафаном, напоминала таинственный язык, готовый слизать их в свою пасть.
С корабля доносились грохот и треск. И еще более жуткие звуки, которые раздавались из погруженного во мрак чрева судна.
– Как холодно, – буркнула Найла, закрывая краем рубашки нос и рот.
– Тоже чувствуешь, да? – Каких только историй о существах, живших в трюмах кораблей, Валид не слышал: поговаривали, что они холодные, как луна, и злые, как самые ужасные демоны. А называли их Внутренними. Но в тот момент мальчика больше интересовали колеса корабля. Сколько их? Какой они высоты?
– А что это так грохочет? На борту кто-нибудь есть?
– Ну ты что, вони не чувствуешь? Там только трупы. Корабль на последнем издыхании. Еще пара часов, и он перестанет двигаться.
– Точно?
– Так же точно, как то, что под ногами у тебя песок! Да и на сам корабль нам, похоже, не надо подниматься.
Кивком головы он указал на борт махины. Тот был весь усеян дырами и острыми осколками разных размеров, которые плотно вошли в металл. Других путей, кроме этой безумной дороги среди пробоин с рваными краями, шипов и лезвий, не было видно – ни двигающихся платформ, ни свисающих на землю лестниц; значит, так попасть на палубу невозможно. Остается только одно.
Обернувшись, Валид посмотрел на Найлу:
– Видишь, нам не забраться…
Девочка, уже догадавшись обо всем, вытащила из рюкзака два фонарика.
– Можно бы, конечно, подождать, пока корабль пройдет и дорога освободится, – протянул Валид. – Но вдруг это займет несколько дней или даже несколько недель. А может, махина околеет прямо здесь, и мы вообще тут никогда не пройдем.
Найла посмотрела на джунгли из колес: она хотела понять, двигаются ли они, выбрала одно, а в качестве ориентира приметила большой осколок, торчавший из резины.
Действительно: колесо вращалось, хотя и очень медленно.
– А сколько они метров в высоту?
– Колеса? – спросил Валид. – Ну так, на глаз… метров двенадцать, наверное.
Найла, которая в математике была настоящим гением, уставилась на медленно вращающийся осколок и начала считать.
– Какого хрена ты делаешь?
Девочка замахала на него рукой, и Валид, оставив ее, поглощенную странным занятием, подошел поближе к кораблю. Грохот стоял чудовищный, с палуб постоянно сыпались обломки. Ими был усеян весь песок вокруг. Внезапно что-то под ногами Валида блеснуло, и мальчик, наклонившись, поднял кусочек металла. Приняв его за свисток, он поднес железяку к губам, но вдруг с ужасом осознал, что́ держит в руках на самом деле, и отшвырнул как можно дальше: это был металлический палец, с блестевшим как зеркало ногтем. Полый внутри и совсем легкий. А рядом, на песке, лежала и остальная часть перчатки из полированной латуни – очевидно, рука мужчины. Или женщины.
Грохот. Все оглушительнее.
Зажмурившись, Валид закусил язык и постарался успокоиться, как учил его дедушка Халед – шаман из деревушки. Через несколько мгновений паника отступила. В конце концов, ведь лезть на палубу не нужно – они выбрали другую дорогу. Подальше от трупов и от Болезни.
Только бы он не заразился, пока держал металлический палец, взмолился Валид.
Мальчик чуть не подпрыгнул от неожиданности, когда маленькая Найла положила руку ему на плечо.
– Я – все. Колесо делает четверть оборота за семь минут. Значит, полный оборот – за двадцать восемь минут, и если его диаметр действительно двенадцать метров… надо бы измерить, чтобы было поточнее… но если это так, то корабль идет со скоростью примерно двадцать пять метров в час. На всякий случай я пересчитывала три раза. И он идет все быстрее!
Валид смотрел на нее, раскрыв рот. Может, от испуга, может, потому что почти ничего не понял из слов соплячки.
– А ты-то откуда знаешь? – буркнул он, пытаясь казаться равнодушным.
– Я же посчитала! Мы пойдем под кораблем, а вокруг все будет двигаться, пусть и очень медленно. Останавливаться нельзя, иначе колеса нас раздавят. И, может, дня два нам не удастся ни поспать, ни привал устроить…
– А что значит «он идет все быстрее»?
Найла посмотрела на него улыбаясь – во рту не хватало нескольких зубов (девочка она была довольно зрелая, но молочные зубы еще не все поменялись):
– Скорость увеличивается. Там, внутри, наверное, творится что-то безумное!

Свесив ноги, Сарган сидел на краю чана. Трупы вокруг двигались без остановки, выстраиваясь шеренгой в ожидании своей очереди прыгнуть вниз. Тех, у кого признаки Болезни только-только появились или их не было вовсе, притащили товарищи, сжав в объятиях, переплетя конечности.
Сарган смотрел, как солнечный диск постепенно спускается к горному хребту. Через час стемнеет. А ночевать на корабле ему совсем не хочется. Вокруг – тысячи трупов, и любой шаг по палубе, усеянной осколками, может закончиться плачевно. Нужно поторапливаться, успеть спуститься на дюны до наступления темноты.
Никогда больше, поклялся Сарган, он не будет летать над кораблем на аэрогребне. Никогда больше не опустится на расстояние выстрела катапульты или любого другого орудия. Он вел себя как полный идиот и сам нашел приключения на свою задницу.
Воняло ужасно, но Сарган отдал бы руку за кружку с водой. Закрыв глаза, он начал вполголоса бормотать единственную молитву, которую знал: «Удар для меня, удар для корабля. Удар для жизни, удар для смерти…» – эти слова из уст в уста передавали кочевники пустыни, а говорилось в них о небесном корабле и его бьющемся сердце.
Больше времени терять нельзя.
Сарган в последний раз посмотрел вокруг. Трупы остановились, металл замолчал. Каждая палуба, каждый трюм, каждая, даже самая высокая, рея на корабле затаила дыхание.
Ни одного звука. Ни одного скрипа.
Остановившиеся механизмы.
Тишина.
И вдруг налетел неожиданный порыв ветра, болтающиеся в воздухе железяки словно бы разразились хохотом, который разнесся по всему кораблю. Он прошел сквозь металл, опустился в недра трюмов и отдался покалыванием в пятках сидевшего на краю чана человека.
Сглотнув, Сарган прыгнул вниз…

Лучшей в арифметике, да и вообще в математике, Найла стала постепенно, благодаря терпеливому наставничеству старого Халеда. С первого же дня, проведенного за учебниками, девочка поставила себе амбициозную цель – научиться считать быстрее учителя. В механике она уже освоила основы аэродинамики. И помогла Халеду построить гребень.
Девочка отдала бы палец руки, чтобы полетать, как только гребень будет готов. Старик был не против и даже составил план путешествия: Найле предстояло долететь до обломков, находящихся в десяти милях от Абрадабада. Единственное условие – она должна сама зарезать поросенка, кровь которого заполнит баки.

Молитва… Падая камнем вниз, он снова начал ее шептать.

У преисподней влажный запах облаков.
Обжигающий жар котлов.
Жив я или уже умер?
Удар для меня, удар для корабля.
Удар для жизни, удар для смерти…

И завтра мир будет другим.
Аминь.

Мрак. Как корка сырого черного хлеба.
Выставив фонарик, Валид полукругом обвел темноту перед собой, справа налево.
Тишина.
Вроде он что-то слышит. Откуда-то сверху доносятся звяканье металла и злобный смех.
Сзади Найла перебрасывала фонарик из одной руки в другую. Потом присела на корточки:
– Мы стоим.
– В смысле?
– Корабль… – девочка указала на следы на песке. – Видишь, он больше не двигается!
Вокруг них – гигантские колеса, высотой как семь взрослых мужчин. Чем дальше во тьму под кораблем, тем меньше заметны порезы на боках шин и протекторах, но больше комок в горле от запаха горелой резины.
Задрав голову, Валид посветил фонариком вверх, между осями колес. Бесполезно – все равно что попытаться слабым лучиком рассеять темноту безлунной ночи.
И все же…
Прямо на лоб упала капля. За ней тут же вторая. Подцепив на кончик указательного пальца, мальчик ее лизнул.
– Фу-у! – Валид сплюнул. Это было смазочное масло с отвратительным привкусом железа, а крошки на языке – наверное, перемешанный со ржавчиной песок.
Моросил дождь. Но здесь, под кораблем, удивляло не только это.
– Слышала, как грохотало?
У Найлы дрогнул голос:
– От этой тишины мне еще страшнее. – Она перевела взгляд с фонарика наверх: надеялась, что глаза привыкнут к темноте и разглядят, что за свечение исходит от высокого свода.
Солнечные лучи все еще проникали сквозь лабиринт шин. Ребята прошли уже, наверное, метров сто, и колеса располагались все ближе и плотнее, казалось, что без всякой логики – то по одному, то попарно, то группами по три.
Глаза привыкли к темноте, и девочка разглядела над головой нечто похожее на звезды – какие-то вытянутые фигурки со странными лапами, отливавшие зеленоватым. Точно, этих существ она знает, хоть так близко никогда и не видела: каучуковые светогекконы – робкие зверьки, которые ухаживали за резиной шин и поддерживали в них давление: они умели выдувать воздух с силой, какую и не ожидаешь от таких малышей. Жили светогекконы среди колес больших кораблей колониями по тысяче особей.
Захваченная этим зрелищем, Найла в задумчивости положила руку на один из протекторов: резина оказалась теплой, податливой и влажной от масла, которое непрерывно капало сверху.
Вдруг девочка почувствовала, как что-то свалилось ей на голову.
Попыталась стряхнуть это с волос, с плеч и, испугавшись, шлепнулась в песок.
Еще миг – и мрак вокруг содрогнулся. Послышался громкий щелчок. Звяканье цепей и скрежет приходящих в движение механизмов.

Несколько секунд, тянувшихся целую вечность, Сарган летел по темной узкой трубе, которая выбросила его на мягкий ковер из человеческой плоти. Почувствовал брызги гнили и хруст не своих костей. Надо поскорее убираться отсюда. Но едва Сарган попытался встать на ноги, как раздался металлический грохот, и конвейер, на который он упал, пришел в движение.
Метров пять Сарган ехал на ленте, потом она дернулась, посыпались искры, и механизм заело. Лежавший перед ним труп свалился на пол. Другому – с дырой в груди, будто сердце ему вырывали голыми руками, – удалось сохранить хрупкое равновесие, несмотря на свешивающиеся с конвейера ноги.
Свет просачивался в помещение через большое круглое отверстие в нескольких метрах от пола. Оно напоминало неподвижное солнце в оправе из ржавчины.
Сарган спрыгнул с конвейера за миг до того, как тот снова пришел в движение. С кораблем, очевидно, что-то было не в порядке – самые простейшие механизмы запускались с трудом, со скрежетом и треском. Отовсюду летели искры. В такой ситуации даже от трупов толку не было. Но в любой момент все могло настроиться и запихнуть Саргана под какой-нибудь пресс, который превратит его в кашу. Рано или поздно это случится. Корабль приведет в порядок свои механизмы, и они будут нормально работать. Вычистит песок, из-за которого заклинило карданы и шестеренки, вытащит обломки, застрявшие в звеньях приводных цепей или пробившие котлы.
Каждая деталь, каждая поверхность смазывались кровавой жидкостью из трупов, к которой добавлялось немного масла. Чтобы чудовище снова начало движение.
Сарган обшарил глазами трюм. Не видно ни люка, ни лестницы, чтобы выбраться на нижнюю палубу, или, тем более, под брюхо корабля – в эту сумрачную вселенную, скрывающую колеса. Он внимательно осмотрел каждую стену: ничего! Только ржавая лестница, ведущая к отверстию в потолке, в конце длинной темной трубы. Он провалился в комнату мертвецов, словно в щель. Словно в тюремную камеру, которую опоясывает только конвейерная лента, как какой-нибудь человеческий орган – канал почки или желчного пузыря.
«Тупик».
Подняться он мог, а спуститься – нет. Та дырка в стене слишком высоко, чтобы выглянуть из нее и понять, далеко ли до дюн. Но Сарган и так не сомневался: под ногами еще несколько этажей, еще не один мир мрака.
Опустившись на колени, он снял нож с пояса, взялся за лезвие и стукнул рукояткой по полу. Раздался гулкий звук: под ним, похоже, еще один трюм, в точности как этот. Наверняка еще один тупик.
Из отверстия в потолке свалилось два тела, одно из которых тут же упало с конвейера.
Сарган хотел положить его обратно. Но не смог.
Какая-то странная сила не давала ему подняться. Металлы пораженного Болезнью колена и пола снова целовались. Их слова отражались от плоти, отскакивали от костей, плавали в крови и, поднимаясь против течения, устремлялись к сердцу, к мозгу.

Х
Р
Е
В
В
ВОЗВРАЩАЙСЯ
Н
Е
В
Н
И
З

Четыре спаянных слова, две противоположные идеи. В форме наконечника стрелы.
Он попробовал произнести их вполголоса, но звук и форма получались совсем другими: когда это шептал металл, слышалась угроза.
Пронизывающая боль. Будто расположенные таким образом слова запустили какой-то гарпун.
И он вонзался в мясо до самых костей.

Х
Р
Е
В
В
ВОЗВРАЩАЙСЯ
Н
Е
В
Н
И
З

Сарган начал судорожно хватать ртом воздух. Его знобило, поджилки тряслись. Почувствовал, как подступила тошнота, выпрямил спину, словно грешник, поставленный каяться коленями на горох, и освободился от содержимого желудка, смешанного с желчью.
Нужно выбираться отсюда и идти домой, иначе корабль его уже не отпустит. Сарган подождал, пока судороги утихнут. Привстал на одно колено, уперевшись ногой в пол: он свободен, но как отсюда выйти? Посмотрел на лестницу, которая тянулась по изъеденной ржавчиной стене: она доходила как раз до отверстия с острыми краями, откуда он несколько минут назад свалился. Наверняка знать Сарган, конечно, не мог, но был почти уверен: труба, по которой он скатился в трюм, не предназначена для того, чтобы ползти по ней наверх. Она только доставляет трупы вниз.
Конвейер резко дернулся, оглушительно заскрежетал и снова начал работать.
Тогда ему в голову пришла идея. Да и разве у него был выбор?

– ОТОЙДИ, ОТОЙДИИИИ! – схватив девочку за руку, Валид оттащил ее в сторону; еще секунда – и огромный протектор вдавил бы Найлу в песок, превратив в кровавое месиво. Пригнувшись, они бросились бежать, потом остановились на мгновение и понеслись снова.
Гигантские колеса вращались все быстрее: чтобы уворачиваться от них, требовалась недюжинная ловкость и отчаянная смелость. Фонарик остался только один, да и тот тускло, тревожно мигал – совсем как стайка гекконов на потолке.
Так, пригнувшись и напряженно вглядываясь вперед, они пробежали еще немного; иногда останавливались и замирали, стоя на цыпочках и ничего не видя в кромешной тьме, даже в десяти сантиметрах от носа. Потом сверху будто бы начали медленно падать звезды: это были искры и бесчисленные зверьки, прыгавшие вниз с темного свода.
Передвижение под кораблем требовало запредельной зрительно-моторной координации: было ужасно сложно постоянно смотреть вправо и выбирать подходящий момент, чтобы убежать. Рассчитывать время, расстояние, скорость. Да еще в темноте.
Втягивая голову в плечи, они пробежали метров сто, все глубже забираясь в это мрачное царство резины и дождя из смазочного масла.
Вдруг Найлу осенило. Задыхаясь, она схватила Валида за руку:
– Нужно сделать передышку, иначе рано или поздно мы ошибемся.
Мальчик непонимающе на нее посмотрел. Отшвырнул прыгнувшего на ногу геккона.
– Но ты же сама говорила, что мы должны постоянно бежать и не останавливаться!
Найла едва заметно кивнула:
– Да. Но сейчас мы можем просто встать на одном месте, следить за приближающимися колесами и уклоняться от них, как от кеглей, сдвигаясь вправо и влево. Так мы сможем чуть-чуть отдохнуть.
Валид посмотрел, куда показывала Найла: похоже, соплячка действительно права. Если стоять на месте, колеса не выглядят такими страшными, и предсказать их движение проще. Они выныривают из мрака метрах в десяти – времени как раз достаточно, чтобы рассчитать, в какую сторону прыгнуть. Или встать неподвижно, закрыть глаза и ждать, пока эти гиганты проедут в считаных сантиметрах от тебя.
Вверху что-то происходило. Стало светлее, оглушительный шум перешел в мягкий и плавный. Такое чувство, что земля и небо поменялись местами.
– Видишь?
Отойдя с дороги катившейся ему навстречу огромной тени, Валид посмотрел на длинный коридор, который уходил во мрак. На песке светилась тропинка из хвостов и лап гекконов, спрыгнувших с осей или с потолка. Один из них попал под колеса и тут же погас, как задутый порывом ветра огарок свечи. Вот по этой дорожке можно идти: светящаяся лента из живых гекконов позволит им держаться подальше от колес. Свет значит жизнь, тьма значит смерть под колесами корабля. Или, по крайней мере, риск такой смерти.
– Понял теперь? – спросила Найла.
Мальчишка кивнул:
– Я и сам до этого додумался, не воображай тут! – и отошел на два шага в сторону – между ним и Найлой проезжало колесо, но он продолжал говорить. – Теперь просто пойдем по тропинке из этих тварей и выберемся отсюда. Рано или поздно…
Колесо остановилось. Почему-то корабль снова застыл.
– Найла, что случилось?
Девочка не ответила.
– Где ты, блин?
Тишина. Сверху – тоже ни звука, металл вдруг резко замолчал. Будто корабль затаил дыхание.
– Найла, отзовись!
Валид перепугался до смерти. Посмотрел на темный свод над головой, на сырой песок под ногами. Неподвижные силуэты колес вокруг молча чего-то ждали.
По брюху корабля и по песку бегали гекконы. Тысяча лап, тысяча хвостов…
Из-за того, что эти испачканные зеленоватым светом зверьки постоянно шевелились, казалось, что все вокруг двигается. Они перебирались на шины, которые были их домом и едой.
– НАЙЛААА! – Чтобы обойти колесо, Валиду пришлось сделать шагов тридцать. Но там, где должна была стоять девочка, никого не оказалось. Найла исчезла. Испарилась.
Он посветил фонариком в темноту, во все стороны. Даже вверх, везде, куда только мог добраться совсем тусклый свет.
Ничего. Найлы словно тут никогда и не было.
– НААААААЙЛАААААААА! – снова прокричал мальчик. – ГДЕ ТЫЫЫ?
Вдруг что-то упало ему на голову. Валид завопил и начал размахивать руками. Фонарик шлепнулся на песок и погас, но это нисколько не смутило светогеккона, который схватил его и опрометью умчался прочь. В темноту.

Сарган сидел скорчившись в самом центре помещения, и каждый раз, когда корабль поворачивал, поднимался на дюну или спускался, он рисковал провалиться в жаркую пустоту, где через дырки в металле проглядывали темные бездны и трюмы, куда никогда не проникал луч света.
Лента конвейера сделала поворот и увеличила наклон до тридцати градусов; шкивы скрежетали так, будто передвигали непосильную ношу.
Транспортировка трупов напоминала перегон скота, сопровождаемый отвратительными миазмами гниющего мяса. Часто тела просто сваливались вниз, но пара-тройка зацепилась лохмотьями за висевшие в воздухе крючки, а некоторые умудрялись самостоятельно менять положение, словно живые.
Было достаточно светло, чтобы разглядеть уродцев, которые украшали каждый угол чрева корабля: оторванные человеческие головы и конечности, насаженные на ржавые железяки, трубы, с которых капало что-то темное, странные ежики шипов, словно взорвавшиеся от неосторожного контакта живой плоти с металлом. Разводы от человеческих испражнений и груды костей. Ржавчина. Клочья волос. Оригами из листов железа и окровавленные хрящи. Вереницы гнилых зубов.
Конвейер дернулся в очередной раз, и с ленты снова что-то упало. Сарган слез с нее и подошел к люку, ведущему в соседнее помещение. Скользкий пол покрывала жижа, хлюпавшая под ногами.
Снизу раздавался оглушительный грохот, застревавший в зубах. Невольно приходилось жевать его словно жвачку, хотя во рту ничего не было. Машинное отделение где-то совсем рядом; а Сарган сейчас, видимо, находится на бойне – в одной из вереницы комнат, где разделывают трупы: обдав паром, плоть отделяют от металла, чтобы потом выжать и превратить в смазочный материал для всех механизмов корабля. Таким образом получают не только органическую смазку, но и масло, которое закачивают в трубы, опоясывающие весь корабль, от носа до кормы.
Сарган оказался во мрачном царстве Внутренних: в окружении этих чудовищных механизмов они работали, жили. Но определить, в какой именно части корабля это помещение, Сарган не мог, хотя по вибрации пола догадывался, что колеса где-то рядом.
Сарган не забыл, что произошло, когда он в прошлый раз опустился на колени, и сейчас благоразумно присел на корточки. Коснулся пола здоровой ладонью: металл теплый. Мясистый. Будто бы дышит…
ШШШВААААААМП! 
Саргана подбросило вверх. С какой-то немыслимой силой.
Глухой стук.
Он так влепился в потолок, что почти перестал дышать. Руки болтались в воздухе. Что это было? Сначала не мог даже понять, все ли кости целы; в голове мутилось. Через несколько минут попробовал сжать кулаки, согнуть и разогнуть руки. Вроде все в порядке, значит, от удара позвоночник не пострадал. Голова просто раскалывалась, а плечо, и без того поврежденное, простреливало невероятной болью. Сарган попытался шевельнуть хотя бы одной ногой, но не смог: на обеих икрах Болезнь оставила след в виде тонких металлических полосочек, и этого оказалось достаточно, чтобы крепко-накрепко прибить его к потолку, тем более что на спине у Саргана было толстое пятно латуни. Потом поднял руки и потрогал голову; затылком он ударился с чудовищной силой, и пальцы сразу же нащупали огромную шишку. Но шею, по крайней мере, Сарган поворачивать мог и более-менее фокусировать зрение тоже.
Сердце бешено стучало.
А если он и встретит свою смерть вот так – распятый на полотке неотвратимой силой, которая примагнитила семьдесят килограммов его веса, как пушинку? Сколько часов пройдет, прежде чем он умрет от голода или жажды? Или сначала у него начнутся судороги? И долго все это будет продолжаться?
Мочевой пузырь перестал подчиняться. Просочившаяся через штаны моча закапала вниз, в темноту.
Веки отяжелели. Он закрыл и снова широко раскрыл глаза, пытаясь побороть внезапно навалившуюся усталость. От удара головой Саргана тошнило, перед глазами все плыло.
Вдруг какой-то шум вывел его из оцепенения.
Почему теперь все выглядит иначе? Он терял сознание?
Казалось, даже свет стал другим, более ярким.
Перед глазами по-прежнему стояла мутная пелена. Но Саргану показалось, что в воздухе, в прорезающих темноту полосках света, повисли мельчайшие пылинки. Раньше их не было.
Веки налились каменной тяжестью. Слюна тонкой струйкой вытекала из угла рта.
Голова свешивалась вниз, было трудно дышать.
Кровь стучала в висках.
Он сплюнул. И снова потерял сознание.

– НАЙЛАААААА!
Валид почти охрип. Он обшарил глазами мрак наверху и обыскал все вокруг в радиусе полусотни метров от места исчезновения Найлы. И теперь уже не помнил, где стоял раньше.
В этом зеленоватом, влажном, мрачном царстве все колеса казались одинаковыми, ориентироваться по ним было невозможно. Валид с ужасом понял, что заблудился.
Светогекконы, сидевшие на песке, на шинах и на своде только еще больше запутывали. Он совсем не представлял, ни где находится сейчас, ни где стоял раньше.
Вдруг Валид обо что-то споткнулся: из песка торчал клубок шестеренок. Словно ржавый букет из цветов с зубчиками. Мальчик попробовал сдвинуть его ногой – да тут килограммов тридцать, не меньше. Видимо, деталь была больше не нужна кораблю, и тот ее просто выбросил.
Оставив шестеренки в покое, Валид стал пробираться дальше. На песке повсюду валялись зубчатые колесики, карданы, горсти винтиков, отвалившиеся от механизма при падении.
Потом подобрал какой-то предмет, похожий на латунную маску человека: две прорези для глаз, два отверстия поменьше для ноздрей и косой надрез, обозначавший вечную ухмылку рта без губ. Маска была ужасно истерзана – будто кто-то с сумасшедшей силой пытался стереть ее черты.
– Найла, вылезай сейчас же или я тебя убью! Клянусь! – прокричал Валид в пустоту. Ему ответило лишь эхо, трижды повторив угрозу.
Мальчик швырнул маску в ближайшее колесо.
Резкий стук над головой. Что-то с силой врезалось в металл. Нет, это не маска, тот звук был другим. Он видел своими глазами, как она, ударившись о протектор, упала на песок.
Валид поднял голову.
Гекконы светились как звезды в густом мраке. На щеки капала какая-то жижа.
– НАЙЛАААААА!
Раздался гул. Дрожа от страха, Валид посмотрел вокруг. Темнота вибрировала.
Колеса снова пришли в движение.
Он увернулся от первого, присел и стал ждать, пока приблизится следующее. А потом еще одно и еще. Колеса накатывали волнами, совершенно беспорядочно.
Дождь из смазочного масла перешел в настоящий ливень: капли были размером с оливки. Через несколько секунд Валид едва открывал глаза.
Вдруг темноту прорезала молния. В лицо полетели сгустки какой-то черной грязи. Мальчик попытался вытереть глаза рукавом и чуть не попал под гигантское колесо, которое словно вынырнуло из пустоты.
Еще одна вспышка, почти как взрыв петарды: весь бок, до самой икры, обрызгало какой-то вонючей светящейся жижей. Пытаясь избавиться от этой гадости, он потряс ногой и часто-часто заморгал.
Ливень стих так же внезапно, как и начался; снова посыпалась противная тепловатая морось. Валид, пытавшийся перевести дыхание, наконец понял, что́ это были за вспышки.
У него на коленях медленно умирали свалившиеся с потолка осколки света. Кусочки геккона, которого Валид не успел с себя стряхнуть.
Мальчик не представлял, из-за чего эти бедные зверьки взрывались. Догадался только потом, увидев геккона, который распух так, что стал похож на огромного ящера.

Да, с кораблем что-то не в порядке. По крайней мере, с некоторыми его механизмами. Они то и дело выключались, двигались рывками, а из труб, ведущих к палубам, прорывался пар. Рев работающих вхолостую моторов, сыпавшиеся искры, взрывы, чередующиеся с долгой, оглушительной тишиной… верные признаки того, что механизмы корабля изо всех сил пытались заработать в полную силу, но безуспешно.
Может, трупов было чересчур много – и эта неожиданная пища не облегчала работу корабля, а создавала новые сложности. А может, тела были слишком сильно поражены Болезнью, их мелкие металлические части попадали в шестеренки, которые заклинивало. Поэтому пахло дымом, слышался отвратительный скрежет, будто какие-то железяки то и дело застревали в механизмах, ломались на куски и отлетали в разные стороны…
Одна из стен тускло светилась. Сарган смотрел, как на пол капает кровь. Спину, онемевшую от боли, он почти не чувствовал. Корабль медленно-медленно прибирал Саргана к рукам. Он получит его, все равно какого – побитого, израненного, в разорванной одежде.
То и дело проваливаясь в мутное забытье, Сарган мог бы поклясться, что различил в полутьме, как в сплетение шестеренок попала латунная маска: во все стороны полетели снопы искр, посыпались тысячи осколков. Механизм тут же заклинило. В воздухе запахло дымом и горелым маслом.
Который сейчас час? Солнце уже село? Сарган совершенно потерял счет времени.
Мертвые механизмы отравляли тело громадины как метастазы. Обнаруживая их в своем чреве один за другим, корабль выключал все неисправное из системы, переставая смазывать. Потом избавлялся от гангрены хирургическим путем – извлекал из тела и при первой возможности выбрасывал.
Для такой адской работы требовалось невероятно много энергии. А ее как раз и не хватало из-за того, что большинство механизмов не могло нормально функционировать.
Сарган сжал зубы, чтобы не закричать. Корабль сковал его движения, но запретить думать не мог. Вполне возможно, что судно просто передвигает своего пленника к прорехе в потолке, из которой потом выстрелит, как пулю, выбросив на одну из палуб; похоже, он хочет, чтобы Сарган стал единственным Внешним, впередсмотрящим и наблюдал за пустыней.
Правда, к тому времени кожа на спине будет содрана до костей.
Голова снова свесилась вниз. Мышцы шеи сводило судорогой, и он мог держать голову ровно лишь несколько минут. Руки тоже перестали сопротивляться усталости и силе притяжения.
Замерев в очередной раз, Афритания принялась судорожно искать пищу. Энергию.
Потолок отпустил одну ногу Саргана, она свесилась вниз.

Свет.
Между пугающих колес забрезжил рассвет нового дня: мрак прорезали косые лучи – может, так будет легче найти выход.
Валид прикрыл глаза ладонью. Свет отливал чем-то зеленоватым, лился не сверху, а снизу. И перемещался от колеса к колесу, но понять, откуда он, невозможно – слишком далеко.
Мальчик потер измазанные маслом щеки. На песке у него под ногами валялись болты, гайки, шайбы и всякая другая мелочь, упавшая с корабля. А еще железяки побольше – заржавевшие маховики и поршни. В конце концов Валид подобрал толстый кусок металлического прута чуть меньше метра длиной.
Свет продолжал двигаться по кругу, то и дело скрываясь в тени колес.
Валид прикинул обрубок на вес – тяжелый. Покрутил им как палицей, сначала в одну, потом в другую сторону.
С темного потолка капала какая-то черная дрянь. Постоянно отваливались куски железа и шлепались в песок. В брюхе корабля гудело эхо.
Мрак.
В одну секунду солнце погасло; снова опустилась ночь, в которой светились только гекконы.
Валид повернулся вокруг себя; зажмурился. Нервно провел рукой по губам. Стереть отвратительное масло никогда не удастся. Даже самому яростному ливню это не под силу. От страха у мальчика дрожали ноги.
– ВЫХОДИ, СКОТИНА!
В полуметре от него на песок упало что-то тяжелое. Ржавый шатун, не меньше двадцати килограммов весом.
– ДАВАЙ, ЧЕГО ТЫ ЖДЕШЬ?
В ту же секунду на мальчика что-то набросилось. Метнулось в темноте, как молния, огненная вспышка. Луч солнца.
Валид свалился на землю, выплюнул песок и принялся лупить противника вслепую – в залитых маслом глазах бегали зеленые искры.
Он чувствовал теплое дыхание, вонявшее гнилой резиной.
Падая, Валид выронил прут и теперь мог только отбиваться руками и ногами. Зверь придавил мальчика к земле, распахнул пасть с огромными губами-присосками и начал втягивать воздух как гигантский взбесившийся насос.
Поднялся вихрь из песка и волос; стало вообще ничего не видно.
Поток воздуха был таким сильным, что чуть не засосал голову мальчика. Валид вцепился в шею зверя, уперся в него ногами, но сопротивляться почти не мог. Задыхаясь, лишь впустую брыкался в облаке песка. Потом одной рукой попытался нащупать прут, выскользнувший из пальцев. Вот, нашел. Но за миг до того, как он обрушил его на голову зверя, раздался оглушительный взрыв.
Валида окатило фонтаном черной жидкости и клочьями мяса. Атаковавшее мальчика существо взорвалось, разлетевшись на кусочки света и внутренностей.
Мальчик закашлялся и стал жадно хватать ртом воздух.
Ударная волна сбросила с темного свода десятки геккончиков.
Сплюнув остававшуюся на губах жижу, Валид прокашлялся еще раз. Перевернулся на бок – думал, сейчас его вывернет наизнанку, – но увидел такое, что забыл о тошноте. На сотню метров вокруг все было покрыто светящимися осколками – ошметками внутренностей, клочьями кожи, размазавшимися по шинам кишками и вонючими комками потрохов.
От нападавшего остались только куски плоти, зеленые брызги да разноцветные сгустки какой-то дряни.
Песок еще не осел; вонь стояла просто невыносимая.
Сдерживая рвотные позывы, мальчик встал и постарался отряхнуть с себя грязь, в которой измазался. Но тут же снова присел на песок. По всей видимости, с гекконами происходила какая-то странная аномалия: пытаясь вулканизировать резину и сохранить в ней давление, они раздувались до тех пор, пока зверьков не разрывало на части. Их дыхательная система работала как насос; закачав воздух в шину, гекконы по какой-то причине не могли остановиться и жадно всасывали новый. Видимо, такое случалось и с самыми маленькими особями.
Валид снова принялся разглядывать черный свод над колесами. «Еще один», – подумал мальчик, услышав какой-то взрыв в темноте. Из механического левиафана все падали и падали детали. И текло машинное масло, перемешанное с мертвыми гекконами.
Мальчик пополз к месту, где погибших зверьков было больше всего: фальшивая липкая заря постепенно угасала, кусочек за кусочком, капля за каплей.

Нащупав выступ рукой, она проверила его устойчивость. Осторожно повисла на нем всей тяжестью, ноги болтались в воздухе.
Сначала поставила одну, потом, далеко отведя другую, нашла опору и для нее.
Вокруг стояла густая тьма, но все же было посветлее, чем она ожидала. Резиной воняло так, что кружилась голова.
Вслепую нащупала пальцами очередной выступ, а босой ногой – углубление. Нужно быть вдвойне осторожной, иначе все кончится плохо.
Сверху колеса впечатляли еще сильнее: горы черной резины, настоящие изможденные титаны.
Остановившись на секунду, чтобы перевести дыхание, она рискнула посмотреть вниз. Песок смягчит падение, но шею она себе наверняка сломает.
Потом глянула вверх.
Что-то коснулось плеча, громко брякнуло на уровне левого колена и полетело вниз. Упало на песок с таким звуком, словно кого-то изо всех сил ударили в живот.
Найдя очередной маленький выступ, девочка смогла подняться еще немного. Кусочки ржавчины посыпались прямо в волосы и вниз, зазвенев о перекладину, видневшуюся в темноте метрах в четырех.
В углублении рядом с правой ладонью Найлы сидел маленький геккончик, свечение которого помогло найти еще один выступ, чтобы схватиться рукой. Когда глаза Найлы оказались на его высоте, геккончик нехотя передвинулся на пару сантиметров. Девочка аккуратно сняла зверька с резины и переложила повыше, насколько доставала рука. Лезть, похоже, оставалось совсем чуть-чуть; пусть геккончик послужит огарком свечи, пока она будет искать люк в брюхе корабля. Сначала заберется сама, а потом подумает, как докричаться до Валида и втащить его на борт.
Вдруг рука соскользнула. Правая нога повисла в воздухе, почти сразу съехала с выступа и вторая. Держась одной рукой, окутанная облаком ржавой пыли, Найла бесконечно долго висела в темноте, болтаясь как язык колокола.
Закашлялась, опустила голову и с ужасом уставилась в качающуюся бездну…

В следующую секунду безжизненное тело рухнуло вниз.
Звука собственного падения он не слышал, в ушах раздавалось только какое-то приглушенное клокотание, доносящееся сверху. Шумели работающие механизмы, один металл вгрызался в другой. Где-то очень-очень далеко.
Удар о пол что-то смягчило – видимо, дюна из плоти и мокрых лохмотьев.
Полежав немного, Сарган огляделся: в помещении было намного светлее, чем ему казалось сверху. Через косые трещины в стене темноту прорезали бледно-серебристые полоски света, словно зубья вил, вонзающиеся во мрак. На потолке в углу, как бледно-зеленая звездочка, сидело какое-то маленькое существо; наверное, оно здесь уже давно, просто прикованный к потолку Сарган его не замечал.
Лохмотья зашуршали.
Сарган попытался встать на ноги.
Увидел тень в полосках света. В руках – звездочка, точно такая же, как на потолке.
– Ты кто?
Тень ответила голосом девочки, хотя Сарган сначала решил, что это труп, который удерживает вертикально какой-то удивительный механизм.
– Меня зовут Найла.
Боль в спине не давала выпрямиться, но Сарган испытывал какое-то пьянящее чувство от того, что снова стоит на ногах.
– Чертова девчонка, как ты здесь оказалась? Я от страха чуть концы не отдал!
– Я тоже!
Покачав головой, Сарган оторвал длинную полосу ткани от одежды одного из трупов и нагнулся, чтобы обмотать себе колено.
– Получается, мы здесь вдвоем. – Эта банальная констатация факта была дороже, чем любая правда. – Да, меня зовут Сарган. Ты, наверное, единственная… кто выжил.
Девочка отошла от стены, где полоски света казались зубьями вил, и поискала, куда бы положить светогеккона.
– Я залезла снизу.
Сарган даже остановился.
– Так ты не Внешняя?
– Нет.
Оторвав еще один кусок, он начал перебинтовывать другую ногу.
– А как на борт попала?
– Забралась по колесам, – девочка пожала плечами. – Это не так сложно, главное – не бояться.
Сарган улыбнулся, потом, скорчившись от боли, разогнул спину и начал ее перевязывать.
– А ты, конечно же, ничего не боишься! Лучше помоги-ка мне.
Схватив конец ткани, Найла встала за спиной Саргана и, немного помедлив, принялась тянуть.
– Ай, ай, давай поаккуратнее, – он схватил ее за запястье. – Ты что, кровь не видишь? Спина болит просто дьявольски.
– Кто это с тобой сделал?
– Корабль, здесь ведь повсюду острые обломки, – Сарган закашлялся, но позволил Найле продолжать.
– У тебя Болезнь, да?
Он не ответил, только, помолчав, спросил:
– Боишься?
– Чуть-чуть. Эта Болезнь была у моего отца. Он служил на корабле под названием Робредо. – Закончив бинтовать, девочка отдала конец тряпки Саргану, который закрепил его на животе. – Мы же сейчас заматываем только зараженную кожу, да? Чтобы корабль не управлял тобой как марионеткой?
Сарган повернулся:
– Ну, как я выгляжу? – Теперь, когда спина и ноги туго забинтованы, он не сможет ни бегать, ни лазать, а вдруг это будет необходимо…
– Думаешь, поможет? Папа говорил…
– Знаю, что говорил твой папа, – отрезал Сарган, – могу себе представить: от корабля тебя ничего не спасет. Но этот  корабль сейчас умирает, так что у него есть вещи и поважнее меня. Нужно выжимать трупы, процеживать масло, менять запчасти, бороться со ржавчиной… Сейчас он слишком слаб, чтобы управлять живым человеком. Тем более вместе с девчонкой…
Волна холодного воздуха ударила Саргана по ногам, свалила на колени и попыталась притянуть к переборке.
Перевернувшись на забинтованных коленях, Сарган обрушил кулак на металлический пол.
В ответ в чреве корабля раздался чудовищный грохот. Переборки завибрировали. Но потом демон из трюма, будто морской хищник, подстерегавший добычу у самой поверхности воды, затих и притаился.
Сарган сплюнул и до крови закусил губу.
– И запомни на будущее, – прокричал он. – Я – Сарган!
С потолка свалился геккон – прямо на близнеца, и полутьму осветила зеленая звездочка.

– Найлаааа, ты где?
Из темноты над головой непрестанно слышались грохот, стук, скрежет и лязг: механизмы продолжали работать, хотя корабль уже несколько минут стоял неподвижно.
– НАААЙЛАААА!
Как она могла вот так испариться? Может, Найла погибла? Может, ее раздавило колесом, а она даже не успела закричать?
В любом случае он теперь один. Ничего не поделаешь. Выбираться придется самому. Валид поискал следы, чтобы вернуться на то место, где стоял раньше; песок приходилось разгадывать как ребус из-за непрекращающейся масляной капели; а после драки со светогекконом все вокруг было изрыто ямами и заляпано сгустками жижи.
Валид отошел подальше и с ужасом обнаружил, что довольно долго блуждал по кругу. Посмотрел на колеса и выбрал направление.
Прошел метров пятьдесят…
На песок прямо перед ним что-то шлепнулось.
Мальчик замер: еще полметра, и эта штука ударила бы его прямо по голове. Вот тебе и смерть: ненужная кораблю деталь, сброшенная сверху, пробивает голову. Хотя на вид она вроде не тяжелая, да и не металлическая. Валид присмотрелся. Это оказался ворох пакли размером с человеческую голову, из которого вверх уходил трос и терялся в темноте.
Какая-то фигура со скрипом спускалась с корабля. Задрав голову, Валид увидел болтающиеся в воздухе ноги.
Через несколько мгновений прямо перед мальчиком на землю спрыгнуло полностью металлическое существо: на перекинутом через плечо ремне у него висела странная железная коробочка. Никак не показав, что оно заметило Валида, существо выпустило из рук трос и поспешило скрыться в темноте.
– Эй!
Металлический человек даже не подумал остановиться.
Валид догнал его и постучал по затылку: звук – как от пустой консервной банки.
– Эй, болван железный, ты меня слышишь?
Существо было выше среднего роста. Валид забежал вперед, чтобы заглянуть ему в глаза. С виду и не скажешь, что оно вообще способно двигаться или думать. Тем более по глазам – глазницы пустые, черные как ночь. Но существо – живое!
Металл был старым, в сизых разводах ржавчины, а из каждого сустава текло масло. Кажется, ни одного куска плоти, ни одного хряща. Конечная стадия Болезни; более того, та ее разновидность, когда внутренние органы не превращаются в монолитную латунь, а высыхают, становясь полыми. Будто апельсиновая цедра, на ощупь напоминающая кожу.
Думать, что существо глухо и слепо, – это было бы уж слишком. Поговаривали, что такие создания действительно существуют. Как же они называются? Валид точно не помнил: мехар-что-то там такое.
Мальчик решил оставить в покое своего спутника и остановился: сейчас ему нужно думать только о том, как найти правильную дорогу. Чтобы махина не раздавила его, словно старую железяку.
А потом бросился вслед за металлическим человеком и пошел с ним рядом: вдруг тот знает, как выбраться из лабиринта? Уж больно уверенно существо двигалось вперед.
Из его живота доносился какой-то странный звук; Валид наклонился и прислушался: кроме скрипа суставов можно было различить глухое, неравномерное биение. Внезапно большой кусок железа отвалился и упал прямо под ноги: живот металлического человека открылся и показались внутренности.
Семенивший сзади Валид подбежал ближе и заглянул в прореху. В животе что-то лежало – в зеленоватом свете гекконов это было похоже на груду яиц. На мякоть полусгнившего фрукта. Точнее… на мясо. На остаток человека, покинувшего корабль, чтобы умереть на земле.
Из живота вывалилась какая-то тень и плюхнулась в песок. Валид отошел, чтобы ее поднять.
Это оказалось сердце. Мокрое от крови человеческое сердце. Которое все еще билось.
Мальчик отбросил его с ужасом и отвращением.
У металлического существа в животе – человеческие сердца.
Наверное, он украл их на корабле. И теперь, как коробка на ножках, куда-то нес эти последние кусочки жизни. Куда-то подальше от металла. Может, чтобы похоронить в дюнах, подальше от маршрутов кораблей.
Историй о таких существах Валид слышал немало. Но считал их просто небылицами, страшными сказками, наслушавшись которых дети начинают испытывать благоговейный ужас перед металлом.
Болезнь придумали корабли, чтобы превратить экипажи в рабов, беспрекословно выполняющих обязанности на борту. Но кто-то, дойдя до последней стадии заражения, выжил. Как же их называют? Точно, механокардионики . Они сами стали маленькими кораблями. Полукораблями. Как яйца, которые откладывали птицы: наполовину плоть, наполовину металл.

– Ты сможешь найти люк, через который сюда залезла?
Девочка подумала минуту-другую.
– Не знаю, уж слишком тут темно!
– Просто вспомни, через какие комнаты ты проходила, а свет у тебя будет. – Подняв гекконов, Сарган положил одного из них на плечо Найлы. – Наверное, это твой.
Пробираясь между обломками, они пошли в следующее помещение. Конвейер двигался в другую сторону, но иногда приходилось залезать на ленту и ползти по ней. Трюмы – то большие, то поменьше – следовали один за другим, темноту пронизывал серебряный свет. Пол был усеян мертвыми птицами и обломками железа; кое-где валялись упавшие с конвейера трупы: того и гляди споткнешься.
Корабль стоял на месте уже минут двадцать. Было почти тихо – слышался только отдаленный гул.
Сарган с Найлой попали в большое помещение с очень высоким потолком: посередине стоял огромный стол красного дерева и два ряда обитых парчой стульев.
Взяв в руки геккона, Найла посветила вокруг, а потом повернулась, стараясь разглядеть лицо Саргана.
– Эту комнату я не помню. Прости, я заблудилась.
– Точно?
– Да.
Сарган подошел к столу и провел по нему рукой.
– Я и не знал, что на кораблях есть предметы из дерева. – Он задел пальцами ножку пузатого бокала. Тот упал и разбился вдребезги. – Ничего себе, еще и стекло! – Сарган снял с плеча светогеккона и пустил его побегать по накрытому столу.
Зверек нехотя поковылял к месту, где стояло много бокалов, и остановился, наслаждаясь тем, как зеленоватое свечение играет на чистом выпуклом хрустале.
– А Внутренним-то неплохо жилось, – заключил Сарган после долгой паузы. – Наверное, это одна из кают-компаний.
Подсвечников не было: обедать, видимо, приходилось в абсолютной темноте.
– Пойдем обратно, – попросила Найла. Ей здесь совсем не нравилось: они прошли немало комнат, но только в эту снаружи не попадало ни единого лучика света. Ни одна луна Мира9 никогда не заглядывала сюда.
– Ты точно здесь не проходила?
– Да, уж поверь, эту комнату я бы запомнила.
– А что было в первом помещении, куда ты попала?
– Колеса, – ответила девочка. – Там было совсем темно, а вокруг – одни колеса. Шины.
– Склад?
– Наверное. Но все колеса там маленькие. И на потолке они тоже были.
Раздался треск.
Огромный кусок отвалился от верхнего перекрытия и рухнул на стол; оглушительно зазвенело разбитое стекло.
Отшатнувшись, Найла схватилась за лицо. Щеку под самым глазом задел осколок, хлынула кровь; теперь кожа горела. Потом девочка осторожно отняла руки. В помещении по-прежнему царил кромешный мрак.
Что-то проскользнуло мимо ее ног, потащилось по полу и с размаху ударилось в стену. Послышался вопль… Тело отскочило назад и врезалось в переборку с удвоенной силой.
– Сарган?..
Едва живой, он лежал на полу под столом, обхватив одну из его толстых ножек. Пытался прохрипеть какие-то слова.
– Возьми… стулья, Найла… и… брось их… в стены.
– Я ничего не вижу!
Сарган с трудом повысил голос:
– Найла… делай… что я сказал!
Пол задрожал.
С потолка посыпалось всякая труха.
На ощупь Найла залезла под стол, и в ту же секунду на место, где она только что стояла, рухнула труба.
Сарган сжал ее руку.
– В этот… раз… пронесло! – прошептал он, задыхаясь.
Найла кивнула. Хотела было спросить, как он, осталось ли на его теле хоть одно живое место после трепки, которую задал ему корабль, но выдавила только:
– Он идет все быстрее и быстрее, да?
– Да, Найла… Эта махина… больше не остановится. Она… набрала ход.

На голову металлического человека свалился геккончик, начал соскальзывать вниз, но все-таки смог удержаться на макушке.
Через несколько метров механокардионик скрылся из виду – его поглотила тьма.
Валид долго стоял и смотрел, как огонек на голове металлического человека становится все меньше и меньше. Потом решил вернуться туда, где впервые увидел механокардионика. Если уж это удалось металлическому болвану, у которого все тело ржавое, да еще и масло из суставов течет, то и у него получится.
Неожиданно быстро он нашел свисавшую с корабля веревку и полез вверх.
Вскарабкавшись до половины, остановился немного передохнуть и огляделся по сторонам. Вверху намного светлее, чем на песке. Брюхо корабля облепили бесчисленные гекконы: они сидели по одному и группами в каждой дырке, загогулине, щели. Почти не двигаясь.
Валид полез дальше. Не думая о том, как заберется в корабль. Он не сомневался, что вылезший оттуда несколько минут назад механокардионик оставил люк открытым. Ближе к брюху грохот усиливался, но Валида пугало не это. А то, что…
Мальчик остановился еще раз и присмотрелся к колесам повнимательнее. Ему кажется, или они начали крутиться?
Почему веревка так вибрирует?
Трос дернулся. До громыхающего свода оставалось метров пять-шесть. Брюхо корабля затряслось. Словно сейчас рухнет вниз.
Толчки.
Веревка начала раскачиваться.
Колеса вращались все быстрее и быстрее.
В лицо полетели брызги горячего масла. Он зажмурился. Ноги болтались в воздухе…
Весь трос пропитался маслом. Держаться стало трудно. Руки соскальзывали.
Брыкаясь, Валид попытался зажать веревку икрами. Собрав все силы, поднялся еще чуть-чуть.
Корабль шел все быстрее.
Ржавая пыль полетела в глаза. В рот, в легкие. Царапала сильнее, чем песок.
Валид закашлялся. Приступ рвоты. Снова кашель.
Соскользнул на полметра. И только каким-то чудом не упал. Закусив губу, до боли сжал веревку ногами и посмотрел вниз. Метров восемь, может даже меньше, какая разница.
Он закричал.
Брызги масла, струи горячего воздуха.
Сверху повалился всякий хлам, настоящий дождь из обломков и слабых отблесков.
Валид решил прыгать. Раз другого выхода нет, то он готов. Надо только постараться максимально проконтролировать падение, чтобы сразу же вскочить на ноги и действовать по ситуации, какая бы она ни была – беспросветный мрак, надвигающееся колесо или сломанная нога…
Закрыв глаза, он принялся считать вслух.
– Десять…
– …девять…
– …восемь…
Попадавшие в лицо масляные брызги стали почти раскаленными. Он сплюнул.
– …пять…
– …четыре…
Толчки. По ногам лупили капли. Сил в руках больше не осталось.
– …два…

– Тебе очень больно?
Он не ответил.
Огромный стол красного дерева надежно укрывал Саргана от попыток корабля снова пригвоздить его к потолку, но на такой навес нельзя рассчитывать бесконечно. Можно не сомневаться, Афритания найдет способ его оттуда вытащить. Рано или поздно заставит подняться на палубу.
Сарган еще крепче обхватил огромную ножку стола. Постарался сосредоточиться, хотя все кости ужасно болели. Немного приподнял голову.
– Как тебе… кажется… ты сможешь найти… склад… с колесами?
– Я уверена, он где-то совсем рядом.
– И там… есть люк?
Найла задумалась. Постаралась вспомнить, как забралась в корабль.
– Да, люк в полу… А само помещение совсем маленькое, какая-то каюта. Там два кресла – я в одном из них посидела немного, когда залезла в корабль, чтобы передохнуть.
– Два кресла?
– Ага, кожаные такие.
Саргану показалось, что слабый лучик надежды на мгновение заглушил жуткую боль во всем теле.
– А шины на потолке меньше, чем у корабля?
– Да, но их очень-очень много, как и у этой громадины!
– Как твой глаз?
– Слезится немножко, но ничего страшного.
– Это хорошо. Гекконов больше нет, – произнес Сарган. – Тебе придется пробираться в полной темноте. Сможешь отыскать ту каюту, а потом вернуться за мной?
Девочка кивнула:
– Она где-то рядом, я уверена. Найду ее по свету гекконов, их там целая куча.

Удар.
Сильный.
Чудовищно сильный. Почти смертельный.
Падая, он задел что-то позвоночником. Еще до удара о землю мальчик почувствовал, что больше на ноги подняться не сможет. Свалился на песок как марионетка.
Лежал не двигаясь. Задыхаясь. Боль была такой сильной, что он не мог пошевелиться.
Мог только моргать.
Потом увидел, как на его измученное лицо легла чья-то тень. Какой, интересно, звук у ломающихся костей?
И потерял сознание.

Сколько ее уже нет? Какого черта она ходит так долго?
Прижимаясь щекой к полу, Сарган с трудом пошевелился, вытянул и снова поджал ноги: он лежал в позе эмбриона, обнимая ножку стола. Все тело жутко болело.
Что толку от его плана, если он даже не сможет встать на ноги? Девочка слишком хрупкая, не потащит же она его на себе несколько десятков метров по темному лабиринту.
Теплый пол дребезжал.
Стоило двигателям заработать на полную мощность, как корабль пошел ровнее, почти без рывков. Толчки ощущались, только когда не удавалось амортизировать неровности на пути. Все это говорило о том, что сейчас у Афритании есть заботы поважнее, чем раненый человек, затерянный в одном из ее бесчисленных трюмов: такая легкая добыча, как он, никуда не денется.
В полной темноте, в помещении без окон, было трудно понять, насколько быстро движется корабль, но Сарган по опыту знал: эти левиафаны могут развивать скорость до тридцати узлов.
Какие-то звуки. Стало чуть-чуть посветлее, на стенах зашевелились тени.
– Это я.
Сарган облегченно вздохнул:
– Нашла каюту?
Девочка залезла под стол.
– Да, и еще нашла вот это, надень.
Сарган выпустил ножку стола из объятий и, по-прежнему держась за нее одной рукой, второй начал разворачивать старый рабочий комбинезон.
– Не знаю, подойдет или нет, но других не было, – объяснила Найла. Она прихватила геккона, и стало чуть-чуть светлее. – Еще он простеган: вдруг это поможет выбраться отсюда и дойти до комнаты с колесами.
Сарган выдавил улыбку. Наверное, без помощи девочки ему не удастся даже надеть комбинезон. И потом, вдруг он не сможет идти?
– Ты молодец, Найла.
– Пойдем, я тебе покажу. А потом поможешь поднять на борт моего друга.
Сарган вскинул голову:
– Твоего друга?
– Ага. Он все еще под кораблем. Наверное, ищет меня.
– О чем ты вообще? – Сарган засунул ноги в комбинезон.
– Я хорошо лазаю, он нет. Но мы же затащим его сюда, да?
Сарган стал натягивать рукава: он почти смог надеть комбинезон сам, хотя колени и локти простреливала сильнейшая боль.
– Наверное, нет. Скорее, мы́ к нему спустимся. – Он застонал и замер, жадно хватая ртом воздух. – Если, конечно… он еще… жив.
– Валид жив, я знаю! Он не может умереть!
– Когда корабль идет, внизу трудно остаться невредимым. Думаю, на это способен только металл. – Сарган привстал на колени и выполз из-под укрытия. – Пойдем. Бежать я, наверное, не смогу, но уходить отсюда надо как можно быстрее. – Оперевшись о стол, ему все-таки удалось подняться на ноги самостоятельно.
Девочка схватила Саргана за руку.
– Пройти нужно только две комнаты. Если он сейчас тебя не поймает, ты – в безопасности.

Так вот что такое – сломать себе шею? Ты ничего не можешь сделать, не можешь даже пошевелиться, а сердце выпрыгивает из груди?
Почему я все еще дышу?

Корчась от боли, Сарган рухнул в кожаное кресло. Обеими руками взял левую ногу и вытянул перед собой. У них получилось. За все время, пока они сюда шли, корабль только пару раз выстрелил в лицо Саргану какой-то теплой дрянью.
Он принялся осматривать комнату. С потолка свисала батарея новехоньких шин, блестящих каучуковых протекторов с глубокими желобками для передвижения по песку. Казалось, эта крошечная каюта сверху обделана резиной, а по стенам – металлом, который невероятно ярко сиял при свете десятков гекконов.
– Где это мы? – спросила Найла. Сидя в кресле рядом, она водила пальцами по панели управления.
Сарган точно не знал, но, похоже, Внутренних сюда не пускали; это какая-то запретная каюта, свободная зона, жившая по собственным законам. Сделанная не из обычного железа. А… из чистого золота, на котором даже от слабого сияния гекконов вспыхивают яркие отблески.
– А где люк, через который ты сюда залезла?
Найла посмотрела по сторонам, встала с кресла: на полу – ничего. Нет даже щелей от какой-нибудь потайной двери. Или она все перепутала, или люк захлопнулся, как створка моллюска. Девочка снова уселась в кресло, откинувшись на спинку: так было легче вспоминать, как она выбралась из-под корабля.
– Клянусь, что видела здесь люк! Он был открыт! Я точно помню!
– И куда он делся?
Найла не нашлась что ответить: один раз она уже выставила себя дурой.
Между креслами Сарган заметил большой рычаг. Может, садясь, он случайно его задел и люк захлопнулся?
Попытался двинуть рычаг от себя. Бесполезно; попробовал обеими руками.
Рычаг не пошевелился.
Тогда Сарган потянул его на себя…

Чудовищный лязг металла.
Дверь за спинами начала закрываться.
Запахло горелой обшивкой, пошел дым.
Вскочившая на ноги Найла растянулась на полу у кресла.
Где-то среди золотых бликов пронзительно запищала сирена.
– Сядь в кресло, Найла, – Сарган возился с пряжкой ремня безопасности, потом нашел пару перчаток без пальцев. – Мы отделяемся!
В трубах забулькало, из клапанов стал раздаваться свист.
– В смысле – отделяемся?
Крошечную каюту – не больше чем четыре на четыре – заволакивало туманом. Взяв очки, Сарган протянул Найле другие.
– Надень: этот пар может и глаза выжечь.
Ну и жарища. Просто адская. Все, что творится вокруг, все, что она видит и чувствует, – не сон? Этот человек рядом понимает, что происходит? Найла молилась, чтобы так оно и было.
– Где мы? – произнесла она в растерянности.
– Эта штуковина автономная, – ответил Сарган, не сводя глаз с панели управления. Все здесь казалось ему смутно знакомым.
– АВТОНОМНАЯ, – громко повторила девочка. И что это должно значить? – Мы здесь сваримся? – спросила она.
Их тряхнуло. Найла перепугалась до смерти. Завизжала.
Они резко опустились вниз, наверное, на целый метр. Лицо лежащего в кресле Саргана исказила гримаса боли.
Найла откинула голову на маленький подголовник. Закрыла глаза, уперлась ногами в пол. Почему-то она была уверена, что это – не все, что их тряхнет еще раз. Сильнее. Но модуль стал опускаться медленнее, легкими, контролируемыми рывками; она бы даже сказала – мягкими, если бы при каждом из них не думала, что сейчас умрет. Найла снова посмотрела на Саргана: это ведь он рычагом регулирует спуск модуля. Потное лицо блестело, и Найла подумала, какой болью все толчки отдаются в его спине.
По ней тоже ручьями стекал пот, и не только из-за жары.
Жалко, что ничего не видно: перед креслами – ни иллюминатора, ни решетки, ни щели, только золотая стена, которую освещали четыре маленьких зелененьких геккона, прицепившиеся присосками на лапах. Хотя все равно снаружи, наверное, кромешная тьма.
Когда спуск был закончен примерно наполовину, Сарган снова заговорил:
– Представь, как это круто, когда такая штука вылезает из брюха корабля. Может, твой друг – настоящий везунчик.
Найла улыбнулась.
Они, видимо, висели в нескольких метрах над землей. Между гигантскими колесами Афритании. Каюта вся дрожала при движении – вибрировали и стены, и пол, и потолок.
Послышался стук: что-то свалилось на крышу, ударилось о колеса и полетело вниз.
Модуль опустился еще чуть-чуть. Когда до земли оставалось совсем немного, над головами послышался скрежет цепей и гидравлических молотов.
И Сарган, и Найла подняли голову.
Колеса. Маленькие. И почти новые – а ведь на борту Афритании все просто разваливалось.
Появившаяся пневматическая рука с грохотом сняла с потолка первую батарею шин, а потом сразу же и вторую.
По дуге колеса медленно спускались вниз, а Сарган с Найлой почувствовали, как в автоматизированный модуль проникает влажный ночной воздух. Смешивался с масляными каплями и чешуйками ржавчины, которые сыпались с брюха корабля, но они жадно втягивали его носом.
Внизу что-то щелкнуло: к корпусу модуля присоединился первый ряд колес. Еще один удар, посильнее: второй ряд шин тоже прикрепился к днищу.
Заскрежетали надвигающиеся друг на друга панели. Крыша закрывалась.
Модуль был готов спуститься на песок и начать движение.
Сверху больше не капало. Найла поерзала в кресле. Только сейчас она поняла: что-то не сходится. Будто очнулась от кошмара. Все это – настоящее безумие. Но ужас и ощущение беспомощности, сковавшие девочку, не давали сказать ни слова против. Ее новый товарищ, похоже, просто сошел с ума. И своим молчанием она ему потакала. Нужно срочно выбраться отсюда, снова залезть на корабль, сбежать от этого психа.
Сколько метров оставалось до земли? А если они разобьются, когда модуль вонзится в песок как лезвие?..
– Знаешь, как это чудо техники называется? – спросил Сарган, театрально стягивая перчатки. – Пневмошарнир! Вот уж угораздило нас здесь оказаться! Но другого шанса убраться подальше с этого корабля не будет.
Девочка просто не верила своим ушам; нужно было что-то делать. И немедленно!
– Корабль идет слишком быстро, – закричала она. – Нам не выбраться из-под колес. Они нас раздавят, как жестянку с маслом. МЫ ЖЕ СРАЗУ УМРЕМ!
Рванув ремень безопасности, Найла с воплем бросилась на сидевшего рядом.

По крыше забарабанили обломки. Вдруг пневмошарнир накренился на сорок пять градусов.
Оба закричали.
Раздался грохот, повалил пар, несколько незакрепленных предметов перекатились от одной стены к другой. Снова включилась сирена и запищала еще громче, чем раньше.
Найла так яростно кинулась на Саргана, что перелетела через его кресло и врезалась в стену. Слышно было, как девочка возится среди обломков, пытаясь встать на ноги. Она потеряла равновесие, съехала назад и поползла на коленях вверх по наклонившемуся полу.
В следующий момент модуль так же боком свалился на песок, пролетев еще метра полтора-два; все его содержимое подбросило кверху. Найла сильно ударилась головой, и ее безжизненное тело повалилось на панель управления; с потолка посыпалось все подряд.
Пневмошарнир подрегулировал настройки, дернулся вперед и замер.
Они снова остановились.
На песке.
Снаружи грохотали колеса набирающего скорость корабля.
Сквозь решетку в стене, которую они раньше не замечали, пробивался свет. Снова послышались удары по крыше. Забарабанил дождь.
С искаженным от боли лицом Сарган отстегнул ремень, вылез из кресла и заковылял к решетке. Прижался щекой и посмотрел наружу. По лобовому стеклу накренившегося пневмошарнира ползало что-то живое; вот вроде бы длинный хвост, присоски. Наверное, существо было привлечено теплом, исходившим от модуля. Или блеском золота.
Прижавшись другой щекой, Сарган попытался разглядеть что-нибудь еще. Но снаружи было темно. Только иногда кое-где виднелись вспышки.
Слышался грохот колес. Вибрация чувствовалась каждый раз, когда они приближались.
Сарган закашлялся. Сыпавшийся через щели песок попал ему прямо в лицо. Он отодвинулся от стены и потер глаза рукой.
Спустив ноги на пол, Найла слезла с панели управления; она все еще не пришла в себя после удара головой.
– Слышишь их? – спросил Сарган, чтобы понять, все ли с ней в порядке.
Найла тяжело опустилась в кресло и долго-долго не отвечала.
– Они нас раздавят, – наконец выдавила девочка, переводя взгляд с содрогающихся стен и потолка на циферблаты панели, которые разбила при падении.
– Не раздавят. Металлозавры никогда не раздавят того, кто меньше их и оказался под лапами. Даже яйцо. Ты что, не знала?
Найла с сомнением кивнула и опустилась затылком на подголовник.
Сарган был рад, что она закрыла глаза. Пусть поспит, вряд ли он может ей как-то помочь. Остается только надеяться, что больше Найла не будет кидаться на него с кулаками.
Обмотанный ненужными больше тряпками, Сарган изнемогал от жары. Сжав зубы, он стащил комбинезон и снял бинты с коленей и спины. Остался в одних штанах.
Сколько времени они здесь просидят? И как будут выбираться?
Сарган тяжело опустился в кресло. Рядом спала девочка, которая только что напала на него, а может быть, даже хотела убить. Наверное, засыпать сейчас – не самое мудрое решение. Сарган уперся взглядом в полоски света: может, так он не заснет. По крыше по-прежнему ползал ящер.
Повернул голову, Сарган стал разглядывать своих ленивых спутников, облепивших золотые стены; после того как все успокоилось и модуль оказался на песке, гекконы упрямо залезли на прежние места.
Силы его оставили.
Сарган задремал.

Механокардионик резко рванул руку на себя и взвесил в металлической ладони покрытое густой черной кровью сердце. Оно все еще пульсировало.
Валид не кричал. Только слезы потекли по щекам при последнем вздохе. Теперь мальчик был лишь пустой оболочкой. Скорлупой.
Оставить тело лежать здесь? Пусть его судьбу решат колеса.
Механокардионик распахнул рот – так широко, как нельзя было ожидать от металлической головы, – и проглотил сердце мальчика.
Сколько он уже их собрал? И главное, сколько потерял по пути?
Его уши не слышали окружающего грохота. Но вибрации механокардионик чувствовал каждым суставом. Ощущал, как корабль над головой пышет гневом: это не жар раскаленного железа, нет, это кричащий от боли металл брызжет слепой яростью и желанием отомстить. Но сейчас Афритания занята другим. Нужно избавиться от деталей, которые невозможно починить, позаботиться о двигателях и котлах, о давлении пара.
Выбрать правильный курс. Возвращавшийся к жизни гигант не был неуязвимым. Идет война. Корабли против кораблей, металл против металла… Надо постоянно быть начеку, поддерживать оптимальную мощность, следить, чтобы каждый механизм работал исправно.
Металлический человек посмотрел на распластанное у его ног тело мальчика, на дыру в груди, из которой все еще текла темная кровь. Точнее, не смотрел, а… слушал .
Вдруг – поток влажного воздуха, душ из теплых капель.
Яркая вспышка. Да, он чувствовал и вибрацию света. Словно раскаленный гул, внезапный жар, охлаждаемый облаками.
Механокардионик поднял голову, а потом снова повернулся в сторону исходящих от корабля вибраций: из его тени медленно уплывала чудовищная полость ржавых обломков. Ими был усеян и песок позади Афритании: металлическое существо слышало , что все это – никуда не годный металлолом, на котором играют солнечные блики. Но когда колеса проехали, он уловил и более тихие звуки, исходящие от черного каучука и тварей, которые тут же прятались в песок.
Поскрипывая, механокардионик отправился вслед за кораблем. Вдруг среди свалившихся обломков удастся найти что-нибудь такое, что можно продать на базаре. К тому же идти по следам от колес намного безопаснее, чем самому прокладывать путь в дюнах.
Поддерживать темп Афритании он не сможет никогда, как и оставаться в ее тени, ведь солнце поднимается все выше.
Вдруг впереди что-то вспыхнуло – он почувствовал жужжание. Предмет был намного больше, чем обычный обломок, и светился невероятно ярко: наверное, на песок упало несколько раскаленных кусков железа, может прямо из котлов. Но было слишком далеко, чтобы почувствовать исходивший от них жар.

Веки дрогнули. К ресницам прилипли солнечные лучи, на лицо легли полоски света.
Сарган открыл и потер глаза. Сколько он проспал?
Повернулся и посмотрел на дремавшую в соседнем кресле девочку: ей снились кошмары, она бормотала во сне.
Накренившись градусов на двадцать, шлюпка-пневмошарнир стояла неподвижно.
Сарган встал на ноги и, поскользнувшись на масле, упал и врезался в стену слева от себя: уцепившись за нее обеими руками, попытался нащупать какую-нибудь ручку.
Случайно до чего-то дотронулся, и вдруг в корпусе со скрежетом открылся маленький люк.
Держась за его края, Сарган выглянул наружу. Ослепительный свет, а песок – будто натертое на терке солнце. Высунув ноги, Сарган спрыгнул вниз. Вышел из тени пневмошарнира и поднял голову. Небо будто из мрамора – грязно-серое, в прожилках белых облаков.
Посмотрел по сторонам. Вот и корабль. Гигантская корма Афритании совсем рядом, но быстро удаляется; вот величественные и зловещие шканцы, вот наклонившаяся на тридцать градусов бизань-мачта, вот остатки решетчатой башни, где когда-то была катапульта. А еще дальше – перекрытия и арки, башенки и острия, подъемные краны и водосточные трубы, спускные желоба и дымоходы, мостики и площадки, шкивы и шестеренки…
Из четырех больших труб валил черный дым.
Сарган посмотрел на пневмошарнир. Золотые солнечные блики слепили глаза. Он снова подошел к модулю – хотел рассматреть его получше: это, конечно, просто фантастика – наполовину цветок, наполовину механический уродец. Сарган потрогал теплую поверхность: из-за тонкого слоя смазочного масла она блестела еще сильнее. Лизнул пальцы.
На крыше пневмошарнира лежал какой-то предмет, чужеродный этому причудливому оригами из света и металла.
Яйцо.
Как оно оказалось наверху? Наверное, упало с корабля, пока модуль отделялся и спускался на землю. И смогло удержаться на крыше, хотя пневмошарнир сильно кренился.
Сарган зачерпнул горсть песка. Надо бы достать яйцо и посмотреть – вдруг вещь ценная и ее можно продать на базаре. Обычно за яйца с кораблей платили отлично, хотя никто не представлял, что делать с механическими уродцами, которые из них вылупляются.
Песчинки зазвенели по скорлупе.
Яйцо медленно покатилось по металлу и упало к ногам Саргана. Не разбилось.
Оно не золотистое, а какое-то серо-буро-малиновое. Большое, одной рукой не удержишь.
Садиться на корточки Сарган не решился: остался стоять на безопасном расстоянии и наблюдал за яйцом сверху. Нужно его разбить, но чем? Или подождать, пока существо вылупится само?
Задрав голову, он посмотрел на корму Афритании. Ему кажется, или корабль действительно сбавил ход?
Еще секунда и…
Ктаааак! 
Что-то с силой вылетевшее из яйца ударило Саргана, он рухнул на колени. Поднялся и посмотрел на ноги: к зараженному металлу его икр и коленей приклеились четыре темных шарика.
Из разбитой скорлупы вылетела крылатая тень и взмыла в облака.
Рывок. Сарган не удержался на ногах и скорчился на песке, задыхаясь от неожиданности и жара, который исходил от шариков. С ужасом обнаружил, что сжимает в пальцах две тоненькие веревочки, уходящие вверх под наклоном в пятьдесят градусов.
Едва приподнялся, как кто-то дернул снова, и Сарган упал лицом в песок.
Закричал, попытался привстать на локтях.
Несколько метров полз на четвереньках, потом вдруг понял, что стоит на коленях, а потом – каким-то чудом – на ногах. Связывающие Саргана с птицей нити тащили его к кораблю.
На бегу Сарган попытался оторвать шарики от ног, но только обжег ладони.
Рывок ужасной силы. Повернувшись вокруг своей оси, Сарган навзничь повалился на песок.
Следы, оставленные Болезнью на теле, раскалились и обжигали плоть. От боли Сарган потерял сознание.
Через несколько мгновений пришел в себя, закашлявшись. Его тянуло вперед ногами, в облаке песка. Все быстрее и быстрее.
Сплюнув, Сарган поднял слезившиеся глаза к небу. Ромбокрыл, вылупившийся из яйца, хлопал большими крыльями, медленно приближаясь к кораблю.
Выгнувшись, Сарган снова схватил нити, которые его тащили. Потянул изо всех сил, едва не задыхаясь от клубившегося вокруг песка.
Немного не долетев до облаков, птица начала снижаться; она хлопала крыльями, но почти не двигалась с места, зависнув в липком, враждебном небе.
Сарган крутился на месте, ввинчиваясь в дюны, как пойманная на крючок рыба. Он дышал с трудом и ничего не видел из-за попавшего в глаза песка.
Воняло обожженным мясом и кровью.
Сарган попытался схватить нож, висевший у него на поясе; изловчившись, достал его из ножен. Выгнулся. Если птица будет тащить его с такой скоростью, то на спине не останется ни клочка кожи. Надо перерезать нити, только так можно спастись.
Лезвие выскользнуло из пальцев, звякнуло о колено и откатилось далеко в сторону. Под воздействием чудовищной силы, исходящей от корабля, оно сразу же начало накаляться.
Сарган издал нечеловеческий вопль. Сил сопротивляться у него больше не было: как марионетка, он сдался на милость пустыни. Руки безвольно отлетели за голову, в рот и нос набился песок.
Долетев до палубы, ромбокрыл начал спускаться. На бреющем полете зацепил за мачту на корме толстое кольцо, которое нес в когтях.
Теперь Саргана тащил корабль…

Механокардионик подошел к пневмошарниру. Заглянул слепыми глазами в открытый люк.
Почувствовал вибрацию чистого золота. Солнечных зайчиков, которые играли в догонялки на кожаных креслах и обломках панели управления.
Ощущал, как во сне пульсирует сердце девочки.
Запрокинул голову. Торопиться некуда, пусть она досмотрит свой кошмар.
Прислонившись к покрытой золотом стене, механокардионик свернулся в единственном оставшемся носовом платочке тени. Он не чувствовал усталости, он не чувствовал ничего. Ему лишь хотелось услышать, как сердце девочки бьется внутри него. Будто это его сердце.
Он повернул лицо к небу и по-своему уснул…

Интерлюдия

Пустота. Хочется сжать ее ногами, оседлать. Противное завывание ветра.
Сильный рывок – и над головой раскрылся огромный цветок парашюта.
Покачиваясь на стропах, он выставил ноги вперед и, поддерживаемый потоками воздуха, начал медленно снижаться, будто по какому-то невидимому рельсу…
Пахло ржавчиной и отработанным маслом.
Обжигая жаром, пустыня приближалась все быстрее.
Слепота не страшна: он точно поймет, когда нужно поджать ноги и приготовиться к удару о землю.
Вдруг в лицо полетели теплые брызги и перья. Он выплюнул то, что осталось на губах…

Проснулся. Потер щеку. Откуда-то упало тело мертвой птички, скатилось на колени – это его и разбудило.
Он сплюнул, приподнял голову. Прислушался.
Дождь с адским грохотом барабанил по металлу. Звук – ядовитый, наглый – скреб по перепонкам и пробирал до костей.
Сколько же он проспал?
Напрягся: лавируя между звуками дождя, смог почувствовать сердце Найлы. И потом, как слабую струйку дыма, ее сонное дыхание.
Только тогда он успокоился.

Гроза обрушилась с такой силой, что оставалось только ждать, пока она пройдет; по крайней мере, удастся немного отдохнуть и напиться дождевой воды. Уже много часов они оба тащились под нещадно палящим солнцем в каком-то полузабытьи: сердцеглот перебирался с дюны на дюну, а Найла сидела у него на плечах, как набитый песком мешок.
Им удалось найти обломок, свалившийся с Афритании – нагромождение листов железа, столь огромное и затейливое, что оно само по себе походило на остов небольшого корабля. По металлу, сваленному вкривь и вкось, гулко барабанили капли, но от дождя спрятаться здесь было можно. Вконец обессилев, они улеглись прямо на покосившийся пол куда пришлось и не стали проверять, есть ли внутри другие обитатели.
В укрытии было темно, только в щели между листами железа пробивался свет.
От грохота механокардионик оцепенел; каждая капля дождя ввинчивалась ему прямо в мозг, вглубь слепых глазниц, словно раскаленная булавка.
У ног лежала мертвая птичка. Поднеся тельце к уху, механокардионик его встряхнул, будто ждал, что внутри что-нибудь звякнет. И на самом деле услышал металл там, где его не должно быть. Но больше ни звука. Крошечное сердечко не билось.
В полумраке что-то монотонно капало.
Поднявшись на ноги, механокардионик подошел к странной коробочке, в которой сверху лежали шлицевые гайки и линзы; с ней он никогда не расставался. Внутри загремело что-то железное. Больше ждать нельзя: надо, наконец, это сделать. Механокардионик послушал сонное бормотание Найлы, представил, что в такт дыханию поднимается и опускается ее девичья грудь, как при первой встрече, когда он ясно почувствовал запах ее страха.
Взяв обеими руками жестяную коробочку, механокардионик, ведомый сердцем девочки, осторожно поставил ее на грудь Найле. На линзы легли полоски света, жесть завибрировала, гайки начали вращаться.
Делать операцию в такой темноте, конечно, рискованно. Но снаружи, под дождем, еще опаснее – на линзы может попасть вода.
Зажмурив веки, под которыми ничего не было, механокардионик сосредоточился на вращении гаек.
«Восемь делений в правую сторону. ВСПЫШКА СВЕТА!
Два в левую сторону.
Еще пять в правую. ПУЛЬСИРУЮЩИЙ СВЕТ!»
Досчитав в уме до девяти, он потянул рычажок вверх…

Абрадабад

Ослепляющая белизна.
Бесконечная равнина, обжигающая глаза.
Плоская, как гладь моря из молока.
Пройдя несколько шагов по корке из соли, механокардионик сжал руку в кулак и два раза стукнул по железу, чтобы разбудить товарищей.
Гора металла громоздилась перед ним почти на четыре метра в высоту; на ней играли блики кислотного полуденного солнца. Железяки лежали так, чтобы создать хоть лепесток тени. Но толку от этого было не много.
Хотя жара не доставляла ему неудобств, нагревшийся металл тела жаждал спрятаться от раскаленного неба.
Механокардионик собрался постучать в третий раз. Но этого не понадобилось. По железу прокатился гул, сверху раскрылось что-то похожее на краба и соскочило в соль. Одна за другой металлические секции с грохотом отделялись от кучи и двумя ногами спрыгивали на землю. Последний просто потянулся и медленно поднял нечто, напоминающее голову.
Перед разбудившим стояло восемь человекоподобных силуэтов – восемь потрепанных механокардиоников: их ржавые, но сверкающие на солнце тела замерли в ожидании. Полуденная тень от корпусов становилась все короче, пока не высохла совсем.
В белесом небе стая ромбокрылов стрелой вонзилась в вытянутый сгусток грозовых туч.
Механокардионика, который ударом кулака распутал сплетение металлических конечностей, звали Алеф; как и остальные, он был слепоглухонемым, но владел металлоязом достаточно хорошо, чтобы на нем общаться, безошибочно выстукивая слова.
Внутри него тоже хранилось человеческое сердце: потрепанный кулак испеченной на солнце плоти, затвердевший, но упрямо продолжавший пульсировать, хотя его хозяин теперь – всего лишь железная статуя, которая может ощущать только выбрацию металлояза и жар.
– Мы ни на что не годимся, – произнес он, немного помолчав. – Нам никогда не стать даже каким-нибудь пневмошарниром, не говоря уже о корабле.
Соль, простиравшаяся до самого горизонта, делала пустыню похожей на идеально ровный лист бумаги, из безупречной глади которого торчали тысячи обломков. В этом царстве ослепительного света и огненных бликов и жили слепые механокардионики; их вождем был Алеф, родившийся очень-очень далеко отсюда.
Эти девять созданий хранили внутри себя одиннадцать сердец: слишком мало, чтобы дать возможность своим металлическим телам перейти в другое состояние и превратиться в новый вид.
– Чем-то пахнет, – произнес третий в шеренге. – Ветер доносит вонь от какого-то корабля.
Алеф подошел к говорившему.
– Они двигаются слишком быстро, Двасердца. Мы сильные, но бегаем недостаточно проворно, чтобы догнать корабль и запрыгнуть на борт.
– Но ведь можно идти по его следу – вдруг найдем что-нибудь в свалившемся мусоре.
Алеф запрокинул голову. Двасердца прав, в воздухе пахнет дымом, отработанным маслом и гниющим на солнце мясом.
– Сколько у нас колес? – спросил механокардионик, переводя взгляд слепых глаз на товарищей.
– Три! – ответил ему голос, точнее, скрежет и четкие металлические вибрации.
По пустыне из соли двигаться легче, чем по песку, но нужно разумно распределить вес, чтобы корка не треснула.
– Пойдем не все, так будет быстрее.

Выбравшись из драндулета, Самир вытер со лба пот и направился к одному из самых больших нагромождений обломков в деревне. Он несколько часов наматывал круги, в гребне почти закончилось топливо, но все без толку.
Трое мальчишек, от четырех до семи лет, подбежали к Самиру и пошли рядом, с трудом за ним успевая. Старший держал маленькое яйцо в крапинку и постоянно перекидывал его из руки в руку – мальчику явно не терпелось что-то показать.
– Горячие сегодня обломки, и пальцем не дотронешься, да, Мадук?
Малыш, казалось, только этого и ждал. Приметил то, что было нужно – торчащий обломок старой металлической переборки, – и шмякнул в нее яйцо чайки. Оно разбилось, зашипело и тут же прилипло к металлу, растекаясь как диковинный цветок с желтой серединкой и лепестками из белка.
Остановившись, Самир внимательно посмотрел на мальчишку.
– Да, жарковато сегодня. Это твой завтрак?
Мадук пожал плечами.
– Хочешь?
– Нет, спасибо, сейчас нет. А где Халед?
– В своей лаборатории. Это он мне яйцо дал.
Самир ускорил шаг, а малыш нагнулся над железякой и перочинным ножиком соскреб яичницу, стараясь не касаться раскаленного металла пальцами.
Деревушка, в которой они жили, представляла собой ржавые обломки, разбросанные на сотню метров вокруг. Это было все, что осталось от Абрадабада, механокардионического грузового корабля среднего каботажа, часть экипажа которого составляли обычные люди. Скорее всего, он подорвался на отмели взрывчатого песка. А может, его уничтожил в бою корабль побольше. От взрыва киль должен был просто развалиться на несколько частей, но он, видимо, взлетел в воздух и упал на дюны таинственным созвездием совершенно непонятной формы; некоторые куски почернели от огня, другие были такими ржавыми и колючими от вонзившихся в них осколков, что походили на железный хворост. Не покрывай каждый сантиметр корочка из ржавчины, можно было бы подумать, что это дело рта ржавоеда, который почему-то бросил свой обед не доев.
После этой бойни не уцелело почти ничего – ни превратившихся в обрубки мачт, ни покореженных палуб, ни даже ошметков шин; спасся только прочный модуль из позолоченного металла, совсем небольшой, с двумя командирскими креслами и лабиринтом переплетающихся труб на потолке.
Здесь и жил Халед. Тут он оборудовал крошечную лабораторию – в накренившемся на один бок пневмошарнире. Кресла стояли ровно, указывая спинками в небо.
Стучать Самир не стал. Он вошел внутрь, спустился по ступенькам, встал почти в центре этой тесной, как склеп, комнатушки и только тогда произнес:
– Халед, это я. – Сделал еще шаг. – Снаружи металл совсем горячий, поэтому я не постучал… Ты здесь?
Из-за спинки кресла высунулась седая голова старика и рука с колбой.
– Ты их не нашел, да? – глухо произнесенные слова прерывались кашлем.
– Я обыскал все. В гребне почти закончились масло и кровь, пришлось вернуться.
Старик поднялся и довольно ловко зашагал по наклоненному полу.
– Где-то рядом идет корабль, огромный корабль.
– С чего ты взял? Я видел в пустыне только обломки, ничего особенного.
Старик вылил содержимое колбы в бутылку.
– Металл чувствует металл. Или чувствовал по крайней мере… Корабль идет очень быстро, теперь он уже далеко. Присядь, Самир, ты, наверное, очень устал.
После нескольких часов в пятидесятидвухградусной жаре пустыни мальчику казалось, что в пневмошарнире почти прохладно.
– Значит, никаких следов Найлы и Валида ты не нашел? – снова спросил старик.
Самир огляделся, не зная, куда присесть. Ни один предмет не выглядел устойчивым, поэтому он просто прислонился к трубам, спускающимся с потолка.
– Я облетел все в десяти милях. Они как будто испарились.
– Может быть… – старик сделал длинную паузу, словно перебирая в уме все возможные идеи. Он переливал жидкости из одной посудины в другую – ждал, пока его осенит какая-нибудь мысль. – …Я не знаю точно, но корабль мог забрать их на борт, – Халед не показывал своей тревоги, хотя ребята были частью сообщества, а Найла так и вообще – его родственницей.
– Да о каком корабле ты говоришь? Я же сказал, там везде валяются только железяки, как всегда!
Старик открыл небольшую клетку из бамбука и вытащил из нее сильно зараженную канарейку. Крыло, половина головы и три четверти острого клюва уже превратились в латунь. Болезнь затронула и второе крыло: вместо перьев кожу покрывал сероватый пергамент. Другой рукой Халед взял со стоящего под наклоном верстака баночку и набрал в пипетку жидкость молочного цвета, отливающую перламутром.
– Одно крыло стало намного лучше, – сказал он, брызнув пару капель на металл. – Жаль, правда, что для полета нужны оба.
Халеду очень ловко удалось сменить тему разговора. Именно такая манера и его кажущееся безразличие всегда сильно раздражали мальчика.
В Абрадабаде все знали, что старик давно проводит эксперименты и ищет лекарство от Болезни – какое-нибудь средство, чтобы превратить металл обратно в плоть; но это мальчика не увлекало. Такие опыты казались Самиру лишь эксцентричными проявлениями старческого маразма, алхимическим бредом, приправленным эффектными фразами и сомнительной моралью. Как бы то ни было, именно Халед был мудрецом сообщества, именно он своими руками построил все гребни – и песчаные, и один-единственный облачный; этот экспериментальный хлипкий двухместный драндулет был самым уродливым и неуклюжим летательным аппаратом, когда-либо бороздившим небесные просторы Мира9.
– Возьмем с собой эту малышку, – сказал он, запуская птицу обратно в клетку. – Нужно только наполнить бак гребня. Поднимемся как можно выше, а потом пусть справляется сама. Так что, дорогой мой Самир… – старик улыбнулся во всклокоченную бороду. – Мы полетим по следу корабля, которого ты не видел.
Каркас аэрогребня представлял собой путаницу железяк, а гордиев узел тросов, прутьев и тряпок образовывал невероятного вида крылья. Мотор (один бог знает, как он был сконструирован) примостился за двумя продавленными креслами рядом с кучей пропеллеров, которые почему-то выглядели как лопасти винта моторной лодки. Задумка состояла в том, чтобы сделать гребень максимально похожим на жука; поднять его в воздух действительно удавалось, но полеты были очень опасными. Три больших кастрюли, закрепленные внизу, служили баками, а если понадобится, то и взрывателями. Они были заполнены почти в равном соотношении маслом и кровью поросенка, которого зареза́ли примерно за час до полета. Управлялась колымага с помощью простого руля, от каждой рукоятки которого отходило штук по десять тросов. Завершала конструкцию пара крошечных колесиков, надетых на концы двух тонких, широко расставленных ножек.
– Ты сядешь сзади, – сказал Халед, цепочкой прикрепляя клетку к сиденью пилота. – Это только второй официальный полет, так что многого не жди.
Самир даже дар речи потерял, но возмущаться не решился. Поджал ноги и забрался, куда сказано. Сзади кроме кресла ничего не было – Самир сидел на нем как в седле, а ноги болтались в воздухе.
Старик втиснулся в драндулет спиной к мальчику.
– Там есть стремена, – подсказал он, повернув голову. – Я бы на твоем месте ими воспользовался, хотя бы пока будем взлетать. А потом, если хочешь, можешь вынуть ноги…
Колымага завелась только раза с шестого. Раздался адский гул моторчика, гребень конвульсивно дернулся и задрожал. Рванувшись вперед, наклонился на одно крыло и чуть не ткнулся носом в песок; Халед с Самиром едва не вылетели из кресел. Мальчик завопил и подумал: слава богу, что он решил-таки вставить ноги в стремена. В последний момент гребень выровнялся и поехал прямо. Будто в дюну, возвышающуюся перед самым носом, с бешеной скоростью запустили мутовку.
Старик что-то кричал, но грохот двигателя заглушал слова.
Гребень стал задирать нос, поехал помедленнее, задрожал… Вроде дюна не очень высокая, не крутая, но выглядит как непреодолимое препятствие: будто вместо песка – липкая патока, ведущая свою войну против жалких колес гребня.
Халед нажал на газ. Снова проорал какие-то наставления, утопающие в грохоте.
«Как пчелам удается оторваться от меда?»
Самир сглотнул. Руки девать некуда. Выставишь в стороны – пропеллер того и гляди отрубит пальцы. Он вытащил ноги из стремян. Сердце колотилось. Будто едешь верхом без седла. Хоть гребень, задирая нос, и прижимал его спиной к сиденью, Самиру стало нехорошо, он съехал на бок и закричал. Посмотрел вниз.
Дюна, пустыня, разбросанные обломки, все вместе напоминающие обтекаемый силуэт корабля…
Аэрогребень взял курс прямо на скопление туч.
Несколько мгновений, и они уже так высоко летели над Абрадабадом, что лаборатория Халеда казалась жестянкой, выпавшей из кармана великана.
– А теперь скажи мне, что небо – это не единственное, о чем ты мечтаешь в своей убогой жизни.
Мотор стал работать немного потише, но все равно приходилось кричать, чтобы услышать друг друга.
– Куда мы летим? – Самир с ужасом глядел на крошечные дюны.
– Мы ведь ищем корабль! Будем кружить, пока не увидим след на песке. А потом по нему и полетим.
– Но мы можем искать его несколько часов!
– Ты будешь отвечать за чаны с маслом.
– Почему я?.. Я никогда на этой штуке не летал!
Старик улыбнулся.
– Здесь я капитан. Приказы не обсуждаются. Где там клетка?
Самир заглянул с одной стороны, потом с другой. Из-за переплетения прутьев и тросов ничего не разглядеть.
– А, вот же она! Что сделать?
– Достань ее!
Самир потянул за цепочку, достал клетку и поставил ее на колени.
– Давай сюда!
Легко сказать: ему же придется передать ее через плечо. Но сначала – отсоединить цепочку, иначе она запутается в прутьях, которые поддерживают крылья. А кто будет управлять драндулетом, пока старик займется своим чертовым экспериментом?
Сверху дюны казались бесконечным песчаным ковром, усыпанным обломками тысяч потерпевших крушение кораблей: сгоревших от удара молнии, подорвавшихся на взрывчатом песке, проглоченных и выплюнутых ржавоедами. И, конечно, поверженных в яростных битвах до последней капли масла…
– Кто будет управлять этой колымагой, пока ты?..
Старик не дал ему договорить. Запрокинул голову.
– Кто же еще, ты конечно!
Парень поставил клетку на правое плечо Халеда. Может, старик передумает? Самир ведь и сам может открыть клетку и выпустить канарейку.
– Смотри, здесь два троса. Если потянешь за правый, мы повернем влево; если за левый – вправо.
Халед взял клетку: наступал решающий момент эксперимента.
– Ты все понял, Самир?
Мальчик привстал на стременах и крест-накрест взялся руками за тросы. Он терпеть не мог летать, но в ловкости ему не откажешь.
Через несколько секунд видимость стала почти нулевой.
Драндулет влетел в тучи.

На песке валялась какая-то железяка: Алеф поднял ее и взвесил в ладони. Видеть он, конечно, не мог, но по форме понял сразу: это маленькая шестеренка. Горячая, человеческую кожу точно обожжет.
Подняв руку, механокардионик попросил тишины. Деталь еще не совсем умерла – глубоко внутри шестеренки чувствовалось что-то холодное. Какое-то эхо, отзвук, биение металла…
– Он жив! – вынес Алеф свой приговор. – Или меньше часа назад был жив.
Другой механокардионик поднял с земли еще одну железяку – большую ржавую шайбу – и пришел к такому же выводу:
– Корабль проезжал здесь. Мы идем по его следу.
Эти металлические человекоподобные существа не могли видеть на песке колеи, проложенные колесами большого судна, но чувствовали вибрацию свалившихся на песок обломков – еще более надежное доказательство того, что корабль – поблизости.
– Где-то полчаса назад! – добавил Двасердца.
Благодаря быстроходным колесам они довольно скоро вышли на след Афритании. Но чтобы ее догнать, нужно двигаться еще быстрее. И облегчить вес.
– Двасердца, ты останешься здесь, будешь собирать обломки и указывать нам курс. Может, эти куски железа тебе еще что-нибудь расскажут.

Холод. Когда они влетели в тучу, температура резко снизилась. При каждом вдохе воздух стекал в легкие, как глоток ледяной воды.
Даже мотор стал гудеть ровнее – казалось, он задерживает дыхание, надеясь переждать бурю.
Самир отпустил тросы и тяжело сел на кресло, похлопывая себя по плечам. Мальчик совсем продрог.
– ЧТО ЗА ФИГНЯ? – прокричал он, хотя смысла в этом не было. Какофония вокруг не затихала, голоса в этом хоре лишь менялись местами: теперь партию баритона исполнял не мотор аэрогребня, а заиндевевшая холстина крыльев, хлопавших на ветру, как паруса.
Молочно-белый туман стал сине-серым.
– ГРОЗА, – так же громко прокричал в ответ Халед. – НУЖНО ПОДНЯТЬСЯ ВЫШЕ!
Колымага вздрогнула, завибрировала. В нос гребня ударил поток воздуха, отбросив его вниз на несколько метров. В следующий миг полил дождь: каждая капля – как стеклянный шарик.
Завопив, Самир попытался нащупать ногами стремена. Он больше не обращал внимания на лопасти пропеллера или тросы, которые могли больно исхлестать его своими концами: изо всех сил вцепился в железные прутья. Мальчик вымок до нитки и весь дрожал.
Мотор отчаянно набирал обороты, аэрогребень поднимался все выше.
Вдруг они заметили в тумане какую-то темную тень. Очертания слишком четкие – на тучу совсем не похоже.
А они летели прямо в нее…
– ЭТО ЧТО ЕЩЕ ЗА ХРЕНЬ?
Старик вцепился в руль, как в демона, норовящего выскользнуть из пальцев. Руки напряжены, мышцы сводит судорогой. Посмотрел вверх. Как только драндулет начало трясти, старик прижал клетку левой ногой к перекладине, держащей ножки аэрогребня.
Пошел град.
Они поднимались все выше и выше, пока гигантский силуэт не заслонил их от кусочков льда.
– ДНИЩЕ КОРАБЛЯ, НАВЕРНОЕ.
«Да какой это корабль, у него даже колес нет», – подумал Самир, задирая голову, чтобы получше разглядеть это черное чудо. Вообще-то вверху ничего не должно быть. Откуда там взяться кораблю, с колесами или без них!
Зависшая в грозовом небе тень казалась причудливой луной; судя по отблескам молний тут и там на корпусе, сделан он был из покрытого инеем металла. Никаких иллюминаторов, никаких люков, чтобы забраться внутрь. Только блики на черном, идеально ровном металле.
Слышно было, как от корпуса корабля беспрестанно отскакивают градины и отлетают в аэрогребень. От дождя махина его защищала, но Самир с Халедом и так уже вымокли до нитки. Откуда же эта штука взялась?
Пахло озоном, старым металлом и горелым маслом.
Они в грозовой туче, или это просто пар от работы какого-то бесшумного механизма?
– ЧТО ТАМ С БАКАМИ? – прокричал старик.
Самир посмотрел вниз, пытаясь разглядеть содержимое кастрюль между переплетениями прутьев. Вроде уровень жидкости все такой же, но она поменяла цвет и начала чуть-чуть дымиться.
– В НИХ ВОДА НАЛИЛАСЬ, НИЧЕГО НЕ ПОНЯТНО…
– ЛУЧШЕ ВЕРНУТЬСЯ, – прокричал Халед, – НО СНАЧАЛА ДАВАЙ ПОДЛЕТИМ ЕЩЕ РАЗ.
Мальчик держал руль довольно ровно, потому что гребень не трясло от грозы под защитой летающей махины. Стоит вылететь из-под нее, как град и порывы ветра снова начнут трепать их колымагу.
Аэрогребень немного повернул и набрал еще несколько метров высоты, чтобы лететь на одном уровне с кораблем. Невероятно, но на идеально гладкой поверхности действительно нет ни одного иллюминатора! Только совсем маленькие углубления тут и там, в которых угадываются силуэты каких-то робких созданий. Но может, это просто кусочки льда, блестящие от молнии.
Махина по-прежнему укрывала их от ливня, но дуло здесь гораздо сильнее, чем под брюхом корабля.
– Я ПРОСТО ОКОЧЕНЕЛ, – пожаловался Самир. Сильнейший порыв бокового ветра чуть не выбросил его из гребня. Каким-то чудом удалось зацепиться за плечи старика.
Гребень вильнул, нырнул вниз и провалился на несколько метров; передышка на пару секунд – и снова в бурю.
– ДЕРЖИСЬ КРЕПЧЕЕЕ!
Ослепительная вспышка молнии, и сразу – оглушительный раскат грома.
Это случилось в мгновение ока, и на какой-то миг яркие блики осветили все вокруг. Волосы у Самира встали дыбом, кожа почернела от электрического разряда. Мальчик повалился вперед, на спину старика, в носу защипало от горьковатого запаха озона – в гребень только что ударила молния. На какой-то миг он оглох и почти потерял сознание; ждал, что на голову вот-вот повалятся обломки корабля, который остался за спиной. Не было сил, чтобы оглянуться, однако Самир не сомневался, что все небо позади него бурлило разлетевшимися осколками.
Но поворачиваться не стал, лишь едва сумел обхватить руками старика. Только бы остаться в живых.
Они теряли высоту слишком быстро…

Вот он, корабль, прямо перед ними.
Огромный, неподвижный.
Алеф первым спрыгнул с колеса. Шел дождь. Понюхав воздух, он ударил по металлу кулаком, чтобы товарищи высвобождались из объятий – они передвигались, сцепившись друг с другом. Пока три колеса продолжали катиться по мокрому песку, конструкция, образованная телами механокардиоников, раскрывалась, как оригами.
– Корабль вроде бы не двигается! – это был не вопрос, но Алефу хотелось получить подтверждение от товарищей.
Механокардионики, в лица которым били огромные капли дождя, не могли видеть Афританию, но всем телом ощущали ее присутствие. Перед ними возвышалась гигантская корма корабля: нагроможденные друг на друга листы железа и палубы, шпили и острия, мачты и решетчатые башни, подпорки и подъемные краны. Дымовая труба. Под брюхом корабля виднелось восемь огромных черных колес, утопающих в песке.
Алеф подобрал мокрый осколок. Долго-долго вертел его в пальцах, поднес к правой щеке, потряс. Покачал головой и снова потряс: ничего не разобрать – дождь заглушал звуки. Обвел слепыми глазами шестерых товарищей, некоторые тоже держали в руках обломки.
– Ничего, – произнес он несколько секунд спустя. – Корабль пуст. Наверху нет ничего!
– Это невозможно!
– Двасердца говорит, мы идем по правильному следу, – поддержал третий.
– Или Двасердца ошибается… – перебил Алеф. – Или это другой корабль.
– Мы же сердца ищем, правда? – заговорил четвертый. – Если даже он мертв и Внутренних там нет – какая разница? Нам-то нужны трупы. А от корабля воняет падалью!
– Тем более он стоит, легко будет забраться на палубу! – поддержал его товарищ, который раньше не открывал рта, а только скрипел и постанывал.
Алеф задумался на минуту. Все это не лишено смысла, хотя осколки и не дали точного ответа. Вполне можно подняться на борт этой махины-башни и украсть то, что можно украсть. Было бы здорово найти еще колеса, жаль, что эти гигантские не подходят.
– Решено! – заключил Алеф. – Мы поднимемся на борт, но совсем ненадолго, только чтобы поискать запчасти.
– И сердца!
– И СЕРДЦА! – в унисон отрезонировал металл.

Самир приподнял голову, выплюнул набившийся в рот песок. Провел языком по зубам: все на месте, челюсть, кажется, не сломана. Пошевелил пальцами на руках. С опаской посмотрел на ноги. Кости вроде целы, но пока не поднимешься – не поймешь. А торопиться, наверное, не стоит. Подвигал руками и ногами, потом рискнул перевернуться на спину: как больно. На теле не было живого места, хорошо хоть, позвоночник не пострадал.
Самир посмотрел вверх. Прищурился.
Солнце все на том же месте, как подвешенная к гроздьям грозовых облаков инфицированная киста. В вышине кружат два ромбокрыла.
Вытянув шею, Самир огляделся. Он лежал на каком-то возвышении, наверное на вершине дюны. Дернул плечами, постарался сесть; босые ноги казались намного темнее, чем раньше. Встав на четвереньки, Самир уперся в песок и потихоньку поднялся. Последнее, что он помнил, – металлическая махина и вспышка, а потом все стало происходить слишком быстро. Они упали? Что стало с драндулетом? А со стариком?
Чтобы получить ответы на эти вопросы, ему даже не пришлось поворачивать голову.
Вот все, что осталось от гребня: груда обломков да ошметки холстины, которые треплет ветер. Из кучи железяк торчало кресло. Рядом на песке ничком лежало тело.
Спотыкаясь и съезжая ногами по осыпающемуся песку, Самир спустился к подножию дюны и подошел к старику. Перевернул его на спину. Халед еще дышал, хотя борода и волосы были опалены разрядом молнии, а кожа почернела от ожога.
Увидев Самира, старик попытался заговорить:
– Ты… ви-дел?
Мальчик приложил палец к губам. У него тоже была тысяча вопросов, но он не стал их задавать. Старику осталось немного.
– Най-ла и Ва-лид, най-ди… их.
– Найду, найду, а ты просто лежи и ничего не говори.
– Поо… бе… щай.
Стоявший на коленях мальчик кивнул:
– Обещаю!
– Пос-мот-ри… на… не-бо.
Самир поднял глаза. Тучи исчезали так же быстро, как лужа на песке. Самир зажмурился от слишком яркого солнца. Небо снова стало безоблачно лазурным. Ничего не напоминало о страшной грозе, в которую они попали, – песок и то уже весь высох. И нигде, даже далеко-далеко на горизонте, не было и следа корабля, будто окутавшее громадину облако утащило ее куда-то.
Старик пытался прохрипеть что-то еще.
Подождав, пока он прокашляется, Самир поднес к его губам фляжку с водой: жаль, что нет с собой муравьиной граппы – старика бы сейчас это порадовало.
Халед закашлялся снова, и почти вся вода вытекла:
– Я кое-что… ви… дел… пока… мы…
Где-то далеко прогремел гром.
– Пока мы что?
Глаза старика остановились на лице мальчика, будто сил у него осталось на одно-единственное слово.
– Най…ди!
Взгляд остекленел.
Самир очень долго не отпускал руку старика, но наконец поднялся. Делать нечего. Остается только подобрать уцелевшие обломки гребня да закончить то, ради чего они поднялись в небо.
Бамбуковая клетка валялась рядом на боку.
Самир хотел ее поднять, но за мгновение до того, как он успел наклониться, из земли что-то выскочило и с невероятной скоростью забралось внутрь. Песок закрутился вихрем, послышался хруст ломающихся бамбуковых прутьев, шум борьбы.
Вдруг клетка встала ровно. Но канарейки внутри больше не было.

Среди обломков гребня Самир подобрал толстую железную трубу и вооружился ею как палицей, не спуская глаз с песка у самых ног.
Под дюнами, где-то здесь, ржавоед – никто не знает, насколько большой и агрессивный.
Мальчик широко расставил ноги, согнул колени и несколько раз взмахнул оружием, приготовясь нанести удар.
Потом попятился от обломков. Этим поганцам ведь нужна не плоть, а металл. Может, лучше просто отойти подальше.
Тут Самир рассеянно поднял глаза, посмотрел вдаль и понял, что не один. Как только он не заметил этого раньше?
Мальчик инстинктивно перехватил закинутую за плечи палицу поудобнее. Позвоночник прострелила дикая боль.
На вершине дюны, меньше чем в трехстах метрах, стоял корабль. Высоченный, как девятиэтажная башня, а каждое колесо – весом с полтонны, не меньше.
Он появился словно из ниоткуда, хотя было видно, что гроза, обрушившаяся на пустыню, и его не обошла стороной. С палуб потоками стекала вода, на сыром металле играли солнечные зайчики.

Безжалостное солнце отравляло бликами каждый сантиметр корабля.
Песок быстро впитывал бегущие с бортов струи.
Было совсем тихо.
Похоже, корабль мертв. Над дюной возвышается лишь нагромождение ржавых, потрепанных листов железа.
При падении у Самира слетели сандалии. Он знал, босиком ходить по кораблю очень опасно. От ржавчины, может, и не заразишься, но любой знает, что она ускорит течение Болезни.
Самир взобрался на дюну и пошел вдоль правого борта. Неужели колеса бывают такими огромными?! Над головой по всей нижней палубе тянулся ржавый фальшборт, ограждающий узкую дорожку с подъемами и спусками. Палубы соединялись бесконечными лестницами и лесенками, а чуть подальше торчал обрубок дымовой трубы.
Такого неуклюжего, несуразного сооружения Самир не видел никогда: киль приплюснут, совсем не как у обычного военного корабля. Махина в высоту была больше, чем в длину – словно осадная башня, аэродинамика которой оставляет желать лучшего. И колеса… Они же просто гигантские! Может, это какой-то особый тип судна? Наблюдатель, впередсмотрящий. Дюноход.
Потрогав ссадину на лбу, Самир посмотрел вверх: солнце било по глазам. Вот дымовая труба (изуродованная) и пара покореженных решетчатых башен (наверное, здесь раньше была катапульта), но больше нет ничего – ни рей, ни марсов, ни каких-нибудь наблюдательных постов.
Слышно, как позвякивают куски металла, болтающиеся на стреле подъемного крана.
Самир наткнулся на трап, зигзагами спускающийся к самой дюне рядом с большим черным колесом. Лестница держалась на нескольких ржавых цепях, свисавших со стрелы. Мальчик полез по ступенькам. Взобравшись, подошел к фальшборту и посмотрел вниз. Метров пятнадцать, не меньше; вся палуба усыпана обломками, залита дождем. Куда теперь – направо или налево – там, наверное, нос корабля? Самир наугад выбрал второе. Хотел постоять на капитанском мостике, как страж песков. Преодолев еще пару лестниц, мальчик забрался на верхние палубы, где творился еще больший хаос. Здесь и ветер гулял сильнее, заставляя металл зловеще скрипеть и стонать.
Палуба раскалилась, приходилось идти на цыпочках, выбирая, куда ступить. По всей видимости, экипажа на корабле нет. Давно уже нет. Будто это корабль-призрак, брошенный в пустыне, как и миллионы других, на растерзание стихий.
Вдруг Самир наступил на какую-то тряпку, кусок рубахи. Нагнулся, чтобы ее подобрать, – спину прострелило. Лохмотья оказались насквозь мокрыми, хоть выжимай. Такие же, измазанные чем-то черным, валялись по всей палубе. Может, клочья парусов? Хотя парусу вряд ли под силу сдвинуть этого неуклюжего искореженного уродца. Мальчик развернул скомканную тряпку, посыпались сырые птичьи перья; наверное, эти лохмотья – одежда бесследно исчезнувшего экипажа. Парой тряпок он обмотал ноги, чтобы палуба не так обжигала и можно было идти быстрее.
Все тело болело, но терпимо. Пока Самиру везло, и мальчик надеялся, что удача от него не отвернется. Хотя бы пока он не уйдет с этого корабля. Правда, ни Найлы, ни Валида здесь, похоже, нет. Корабль мертв, и на борту уже неделю, если не больше, нет ни одной живой души.
И все же… Самира не покидало чувство, что за ним кто-то наблюдает, что пол тихонечко поскрипывает под чужими шагами.
Острая боль в груди. Задыхаясь, он прижался к переборке. Может, с ужасом подумал Самир, этот удар молнии не прошел для него бесследно.
Через минуту боль стихла, и мальчик открыл глаза.
Пожалуй, хватит испытывать судьбу. Добраться бы еще до носа этого корабля-башни – просто из любопытства, а оттуда по какой-нибудь лестнице спуститься на нижние палубы. И снова на песок…

Увиденное его потрясло.
Он просто не поверил своим глазам. Как такое возможно?
Ухватившись за металлическую перекладину, Самир поднял голову, чтобы почувствовать на лице ветер пустыни. Потом присел на корточки, вытянул руку, потрогал пол под ногами. Прямо перед ним палуба шириной в несколько сотен метров резко обрывалась, и дальше, до самого горизонта, – только дюны, дюны, дюны. И тридцатиметровая пропасть, от носа до земли.
Мальчик стоял на самом краю корабля, где не было ни фальшборта, ни ограждения. Один неверный шаг, голова закружится – и ты летишь вниз.
Самир подошел к кромке палубы, туда, где кольцами лежала огромная ржавая цепь.
Сомнений не было, корабль был разрезан…
Как по линейке.
Но кому или чему удалось совершить подобное? Зачем? Какой фрезой? И сколько же времени на это ушло?
Прикрывая глаза от солнца, Самир вглядывался в пустыню, искал какой-нибудь силуэт, тень… Может, устроивший это безумие где-то там, на песках. Спасается бегством.
Самир снова сел на корточки, пригладил взъерошенные ветром волосы и еще раз провел пальцам по краю разреза, который пересекал палубу от правого борта до левого и шел вниз, вскрывая с хирургической точностью семь нижних уровней, трюмы, киль и днище – все то, что невозможно увидеть сверху.
«Только пустыня знает…»
Эта простая мысль оказалась обрезана на половине. Тень боднула его в спину с чудовищной силой.
Мальчик полетел вниз, зажатый в тиски раскаленного железа. Лязг металла и стук костей; от удара о землю воздуха в легких не осталось; упав в нескольких метрах от среза корабля, он попытался перевернуться на спину, но напавший прижимал его лицо к песку. Рыхлый сыпучий ковер немного смягчил падение, шею Самир себе не сломал, но от этого было не легче.
Он дернулся, начал задыхаться. Воздуха совсем не было. Из последних сил отчаянно брыкнулся и лягнул сидевшее на нем существо. Послышался сухой щелчок, металл завибрировал, загудел. Нападавший повалился на бок, схватившись за голову.
Самир сел и, двигаясь на руках и пятках как краб и не выпуская существо из вида, отполз от него на безопасное расстояние. Сплюнул. Из-за песка, попавшего в глаза, он почти ничего не видел, но изумление не проходило. Существо сидело на корточках, обхватив руками металлическую голову с хорошо заметными вмятинами.
Откашливаясь и не сводя с него глаз, мальчик встал на ноги.
В нескольких метрах от Самира с корабля на песок спрыгнули еще двое механокардиоников; от их потрепанных тел кое-где отвалились металлические кусочки.
Самир посмотрел по сторонам в поисках путей спасения. Нападавших слишком много – в одиночку не справишься, да и оружия у него никакого нет. К тому же после драки с первым механокардиоником он весь в порезах и ссадинах.
Еще один спешивший на подмогу пролетел над головой мальчика, сделал ловкий пируэт в воздухе и приземлился на согнутые ноги: теперь Самиру был закрыт единственный путь к отступлению – пустыня.
Существо, кинувшееся на Самира, по-прежнему сидело на земле, оглушенное ударом, но, уловив вибрации товарищей, выпрямило спину. От его корпуса тут же отвалился железный кусок, а из дырки на уровне левой почки, куда Самир заехал ногой, выкатилось что-то похожее на человеческое сердце.
Три механокардионика, окружая мальчика, подбирались все ближе. Самиру казалось, что все они смотрят в одну точку. Будто на самом деле его не видят. Да и тот, с которым он дрался, больше страдает от грохота и гула, чем от повреждений. Но сейчас не время гадать, кто эти существа и что им нужно. Самир бросил взгляд через плечо: прыгать с дюны нельзя, слишком крутой склон, и механокардионики сразу настигнут его на открытом пространстве.
Он изо всех сил пнул песок и, пока облако не осело, сломя голову бросился в темноту.

Кромешный мрак.
Здесь, под кораблем, кажется, что дышишь не воздухом, а темнотой.
Спрятавшись за огромным колесом, Самир прислонился затылком к теплой резине. Прислушался. Метров двадцать он пробежал, ничего не видя, вытянув руки вперед, обходя колеса. После слепящего солнца его глаза, наконец, начали привыкать к темноте.
Вдруг сердце пронзила острая боль, как в прошлый раз; колени подогнулись. Закрыв глаза, Самир подождал, пока она утихнет.
Через минуту пришел в себя. Потер глаза.
Преследования не слышно, но Самир не надеялся, что от механокардиоников удастся сбежать так легко. Сейчас нужно просто взять себя в руки и решить, как быть дальше. Он перебрал в голове все, что произошло за день: долгие, не увенчавшиеся успехом поиски Найлы с Валидом, возвращение в Абрадабад, полет с Халедом, поразительная штуковина в облаках, молния, падение, корабль-башня, засада механокардиоников… Что еще может случиться?
«Ах да, сердце…»
Самир поднял голову, посмотрел сквозь оси колес: с днища корабля лился совсем слабый зеленоватый свет – там, высоко-высоко вверху, как на далеком небосводе, мерцали какие-то звездочки. Мальчик рассеянно пнул торчавший из песка обломок. Присмотрелся – может, сгодится как оружие? Жаль, что он где-то потерял железный прут, оставшийся от гребня. Самир подобрал железяку.
Это оказался обычный ржавый шатун.
Послышался скрип. Кто-то приближался.
Мальчик вжался в шину.
Ритмичный скрежет металлических шагов. Два механокардионика или даже три. Самир прекрасно знал, какое прозвище дали им кочевники: сердцеглоты .
Он затаил дыхание. Раз внезапный грохот приводит их в ужас, может, тишина сделает слепыми? Чувствуют ли они запах ран человека? Ведь в крови есть железо, его чувствовать они должны.
А кожа, обожженная молнией, пахнет?
Преследователи все ближе.
Самир посмотрел на темный свод, прикидывая расстояние. Не стоять же тут до посинения. Он придумал отвлекающий маневр, который позволит выиграть время и несколько метров форы перед тем, как придется убегать.
Замахнулся изо всех оставшихся сил и, резко выдохнув, швырнул большой шатун как можно дальше, словно снаряд из катапульты.
А сам бросился к следующему колесу.
Шатун с грохотом запрыгал по песку – гул стоял просто чудовищный. К этому звуку почти сразу же присоединился приглушенный рев чего-то вывалившегося из брюха корабля…

– МЫ ЕГО ПРОСТО РАЗДАВИМ, – закричал Алеф. – ОБОЖЖЕННОЕ СЕРДЦЕ НАМ НЕ НУЖНО!
Взвалив на плечи цепь, он опустил голову и приказал двум своим товарищам, которые не погнались за Самиром, тянуть.

Прижимая руку к бешено колотящемуся сердцу, Самир тяжело повалился на песок. Отвлекающий маневр сработал. Но сам он совсем перестал понимать, где находится.
Огляделся. Звездочки, освещавшие днище корабля, тут и там попа́дали на землю. Они гасли одна за другой, как светлячки. Если махина перестает двигаться и вырабатывать энергию, любой симбионт рано или поздно ждет неминуемая смерть.
Каково это – умереть вот так, из-за того, что кто-то вдруг перестал о тебе заботиться? Или просто решил больше не включать двигатель. Самир сразу подумал о своем сердце. Когда оно решит его покинуть?
Сглотнул слюну, словно та была конфеткой для его сердечной мышцы.
Преследователей не слышно.
Мальчик задремал. Во сне картинки сменялись одна другой: страшная буря, старик, примагниченный спиной к килю корабля. Он сам, не умеющий управлять гребнем. Кричит, кричит, кричит…
Очнулся, рот широко открыт.
Корабль над ним пришел в движение.
Самир чуть не попал под колесо – оно прошло в считаных сантиметрах. Еще два приближались очень быстро и точно добились бы того, что не удалось их сородичу.
Мальчик вскочил, отпрыгнул с пути колес, все еще не придя в себя после внезапного пробуждения. Черт, сколько же он проспал? Прислушался. Только детали привода грохочут.
Кто управляет кораблем?
Звездочки горели так бледно, что очертания колес едва угадывались метра за полтора. В такой темноте до-
рогу отсюда точно не найдешь. Остается только положиться на свою интуицию и на удачу и надеяться, что ближе к бокам корабля будет немного светлее.
Еще чуть-чуть, и его раздавили бы следующие два колеса. Но что-то изменилось. Теперь Самир едва успевал уворачиваться. Его осенило: это не он движется медленно, а корабль идет все быстрее.
Самир представил дюну, где нашла пристанище искореженная башня – бастион на защите каких-то неведомых песчаных территорий. Видимо, теперь корабль катился вниз, постепенно ускоряясь.
Мельчайшие песчинки омывали лодыжки.
Вдруг раздался оглушительный хлопок. Стон сминаемого металла. Скрежет раздираемых листов. Самир сделал еще несколько шагов; под ногами – останки одного из преследователей. Мальчик в сердцах пнул несколько обломков. «Один есть!» – подумал он.
Душераздирающий лязг под четырьмя колесами впереди: вторую латунную тварь постигла та же судьба.
Обрадованный Самир с ликованием прокричал в темноту: «ГДЕ ДВА, ТАМ И ТРЕТИЙ, ТЫ ЗНАЕШЬ ОБ ЭТОМ, СКОТИНА?»
Колеса стали мелькать слишком быстро и слишком часто. Он метался между шинами в поднятых ими песчаных вихрях и вопил, опьянев от подаренных ему глотков жизни.

Алеф едва успел отпрыгнуть в сторону.
Ощутил , как двоих товарищей неуправляемое чудовище раздавило колесами. Сам Алеф был в пятнадцати шагах от них и еще какое-то время продолжал упрямо тянуть ненужную больше, провисшую цепь; сзади, словно голодный зверь, к нему приближался корабль-башня.
Почему он вдруг решил прыгнуть в песок – может, подсказало шестое чувство? Или отчаянный вопль раздавленного колесами товарища.
Дюна была выше и круче, чем казалось сверху. И чертовски коварнее. Как же глупо они ошиблись, когда решили тянуть махину, не предполагая, что она просто сметет их со своей дороги.
Корабль-башня набрал ход; железяки оглушительно задребезжали. От корпуса начали отваливаться огромные куски и колеса.
А потом…

Осколки полетели во все стороны.
Шестая латунная звезда с грохотом вспыхнула и погасла.
Самир вжал голову в плечи, но от мелких острых кусочков металла это его не спасло. От боли он согнулся надвое и рухнул на колени; в следующую секунду его, будто кувалдой, ударило солнце.
Над головой – ослепительно синее небо. Далеко-далеко на севере горные вершины окутаны белесыми облаками.
Он лежал на песке ничком, без сознания.
Тело немного прокатилось вниз по дюне и остановилось.
Очередной сердечный приступ. Роковой.
Самир пришел в себя, перекатился на бок и приподнял голову; невыносимая боль в груди парализовала руки и ноги.
Над ним склонился механокардионик. Последний выживший сердцеглот.
У самого подножия дюны высилась исковерканная громадина. Все тонуло в мутной пелене. Корабль въехал мордой в песок и в конце спуска перевернулся.
Дюноход…
Глаза закатились.
Присев на корточки, механокардионик перевернул Самира на спину и принялся выслушивать, словно шестеренку или кардан. Это сердце ничего не стоит. Глупая рыхлая плоть, отсчитывающая последние удары.
Испорченная, умирающая.
Механокардионик поднялся. Поставил ногу на шею Самира. Не отводя пустых глазниц от пустыни, все сильнее надавливал на горло, предвкушая последние вздохи этой бесполезной жизни.
Широко раскрыв рот, Самир захрипел, лицо посинело.
Два слабых удара, и последний, третий, еле различимый. Они поднялись в металл, как пузырьки воздуха со дна колодца…

Интерлюдия

Натянув поводок, Латунный череп рухнул в грязь. Здесь, в двадцати шагах от большого бразильского ореха, кончался его мир.
Он поднял голову от ковра из листьев, вытянул шею насколько мог и понюхал воздух.
Воняло сырой шерстью.
Чувствовалось биение маленького сердца.
Совсем рядом снова сидела пернатая обезьяна. И с любопытством разглядывала бесшерстное двуногое, которое блестело на солнце.
У него за спиной – небольшая полянка в тени раскидистого ореха, а дальше джунгли сгущаются, образуя темно-зеленый лабиринт. К вони обезьяны примешиваются запах перегноя, вековых деревьев и муссонов, кислый аромат цветов. Там, в каких-то восьми-девяти шагах, свобода.
Яростно сопротивляясь сдавившему горло ошейнику, Латунный череп вдохнул полной грудью воздух свободы, отполз назад и сел, выпрямив спину. Потрогал шею – похоже, удавка из лиан затянулась еще крепче.
– Да что тебе нужно? – спросил он обезьяну на своем языке, скрипами и вибрациями. – У меня ничего нет. Почему ты надо мной смеешься?
Ощупал свой живот. Какая-то лиана с огромным количеством побегов сумела проникнуть внутрь. Проверил ноги: каждый сантиметр покрыт грязью и сгнившими листьями. На правом колене растет пучок травы. И на обеих пятках такие же заросли.
День за днем Латунный череп превращался в растение. Медленно, но неотвратимо трава и мокрая земля заселяли его полый корпус, окисляя металл изнутри.
Дожди шли постоянно, но Латунный череп становился все грязнее. И слабее.
– Пошла отсюда! – прокричал он. Вот уже которую неделю незадолго до заката его навещала эта обезьяна, но никогда не подходила так близко, чтобы ее можно было схватить.
Латунный череп вырвал очередной цветок из левой глазницы, рассерженно его пожевал и снова подошел к огромному стволу – своему тюремщику. Потом резко повернулся, поднял руку, сжал кулак.
– ПРОЧЬ! КЫШ!
Закашлялся.
Когда он в последний раз глотал сердце?
Запрокинув голову, вобрал в себя запах гнилой плоти, который источало дерево. В метре над головой лианы плотно-плотно переплетались, а потом исчезали среди густых ветвей. Отчасти он жив именно благодаря этим зеленым щупальцам.
Вверху, плотно зажатое лепестками гигантской орхидеи, наверное, и лежит его единственное сердце. Украденное деревом. Он был бессилен что-либо сделать; случилось это сразу после крушения Кориолана, когда Латунный череп пролетел метров двадцать пять и свалился на землю, потеряв руку и заработав вмятины на всем теле. Орех вырвал у него этот окровавленный кулак мяса, который пульсировал в корпусе, и поторопился утащить в гущу ветвей, подальше от хищников и насекомых. А потом пустил лианы поразвлечься в пустой скорлупе – оказалось, что Латунный череп еще жив и может ковылять вокруг ствола, как нелепая марионетка.
Сколько времени уже прошло?
Каждый день похож на предыдущий: все те же узоры солнечных лучей на листьях, проливные дожди, монотонные капли… Обезьяна!
О том, чтобы залезть на дерево и забрать сердце, нечего и думать. Карабкаться на одной руке – настоящее безумие. Его ждала бы неминуемая страшная смерть.
Что ему остается – просто сидеть под орехом и ждать конца? Болезненного, хотя и живописного. Рано или поздно папоротники, цветы и грибы окончательно завладеют железным телом, будут отделять от Латунного черепа кусок за куском; а может, его просто разорвет как бомбу. Это лишь вопрос времени…
Он потрогал чахлые веточки, торчавшие из правой подмышки; на месте руки росли ужасно вонявшие цветочки и пара мясистых плодов размером с картофелину. Ярко-красные, в синих крапинках.
Поначалу Латунный череп думал, что обезьяне нужны они. Как-то раз он оторвал один и отбросил немного в сторону – хотел схватить обезьяну за шею, когда она подойдет поближе.
Но та не проявила никакого интереса. От бессильной ярости Латунный череп накинулся на фрукт. Но не дотянулся – совсем чуть-чуть.

Ливень.
Яростная буря. Капли барабанили на все лады уже несколько часов подряд. Без передышки.
Прижавшись к стволу дерева, Латунный череп пустыми глазницами смотрел на беснующиеся ветки. Сверху хлестала вода. Потоками.
Он слышал , как кричит каждая капля. Как взрывается. Как падает вниз, смешиваясь с поднимавшимся от земли паром.
Понюхал воздух.
Пахло мокрой шерстью. И снова это частое биение…
– Где ты? – завопил он, стараясь перекричать дождь.
Но из-за ливня Латунный череп не мог определить ни звуков, ни запахов. Хотя все они здесь были, в этой хлеставшей с неба воде, в вате тумана, ползущего по земле.
Он попробовал сосредоточиться…
– ГДЕ ТЫЫЫ?
Пернатая обезьяна вернулась и снова принялась его разглядывать. Как всегда. Но что-то изменилось: впервые за долгое время у Латунного черепа вдруг появилась надежда. Может, для него, совсем уже развалюхи, наконец пришло время что-нибудь проглотить.
Но нужно быть осторожным. Приготовиться к броску, как змея.
Пошевелил пальцами, несколько раз сжал и разжал кулак. Обезьяна близко, совсем близко…
«Вот же она!» Латунный череп видел ее отражение в каждой капле.
«Всего в метре от тебя!» Сидит, скособочившись. Струйки пара делят силуэт надвое.
«Какого черта ты ждешь?»
Обезьяна поерзала на заднице, уставилась на него сквозь листья.
«Давай же, чтоб тебя!»
Латунный череп перебрал в уме, что ей может быть нужно. «Металл? Плоды? Цветы? Грязь?»
…
П л ю ю ю х! 
В лицо полетели теплые брызги. Он инстинктивно посмотрел на крону дерева.
Обезьяна пронеслась как молния.
Подобрала из лужи большое человеческое сердце и скрылась в джунглях…

Кориолан

Листья, заросли, лианы.
Смыкающиеся тиски хлорофилла и дождевой воды.
На немыслимо высоких стеблях – гроздья цветов, будто комки взорвавшейся плоти. Бесчисленные шипы, колючки, лепестки невообразимых оттенков.
Упав на колени прямо в грязь, Найла закрыла лицо руками. Голодные, они шли уже много часов, и девочка так устала, что не могла больше пошевелить ни рукой, ни ногой. Несколько минут она просидела, не говоря ни слова, совершенно обессиленная. Во власти судорог и гнева.
Потом подняла голову и с ненавистью посмотрела на своего тюремщика:
– Вытащи ее! Убей же меня! – крикнула она. А про себя добавила: «Иначе я сама это сделаю…»
Механокардионик чуть-чуть ослабил цепочку – вершина его милосердия. Ни отпускать девочку, ни потворствовать ее дурацким капризам он не собирался. Но, пожалуй, можно дать ей немного отдохнуть, перевести дух и набраться сил – ведь до вершины уже недалеко.
В общем-то, они почти пришли. Ущелье совсем рядом. Он слышит, как шумит водопад.
Вокруг – металлические обломки. Многолетняя ржавчина, погребенная под гнилью. Будто мертвый прибой, который они, чужаки, топчут ногами.
Механокардионик принюхался. В воздухе висели мириады мельчайших брызг от водопада, обрушивающегося с огромной высоты.
Дождь все еще не кончился, в барабанящих по листьям каплях играли зеленоватые отблески.
Сердцеглот прислонился к стволу огромного баобаба, наклонил голову, ослабил цепь.
Найла все так же пристально на него смотрела. Девочка прекрасно знала, что механокардионик слеп, но цепочка, тянущаяся из ее груди, говорит ему намного больше, чем можно увидеть глазами: так он чувствует температуру тела, биение сердца, мысли, эмоции… Девочка потянула цепочку на себя и вставила указательный палец в колечко, до которого смогла достать.
Механокардионик поднял голову. Вместо глаз – две темные прорези.
Просунула палец во второе кольцо.
Черноту глазниц заволокла зеленоватая пелена, как будто внутрь железного тела умудрились проникнуть листья и трава.
Третий палец.
Металл издал стон, а из глазниц посыпалась темная стружка.
Что это? Тертые слезы? Он дернул за цепочку, и Найла упала на четвереньки в грязь. Колечки вырвались из рук, порезав большой палец. Девочка начала задыхаться, голова закружилась. Она с испугом поднесла руку к груди и коснулась булавки. Все еще на месте, пронзает плоть до самого сердца. Насколько она большая, девочка не знала, с ладонь наверное, не меньше, а потом – цепочка. Эту булавку вставил ей в сердце механокардионик, положив на грудь ржавую железную коробочку с двумя серебряными рукоятками по краям и несколькими линзами и гайками наверху. Было совсем не больно – как укус комара.
Теперь Найла боялась, что булавка случайно вырвется – например, зацепившись за ветку, – и будет нестерпимо больно. А может, механокардионик специально выдернет ее в качестве наказания. И что тогда – она умрет? А сможет ли сама вставить ее обратно, без помощи жестяной коробочки, которую ее тюремщик неизменно носит на ремне через плечо?
Девочка встала. Механокардионик решил, что пора идти, и слегка дернул за цепь, как хозяин – собаку.
Посасывая большой палец, из которого все еще сочилась кровь, Найла заметила огромную ржавую ступицу, заросшую зеленью. И откуда тут взялось колесо?
Рядом пролетела стрекобабочка с двумя железными завитками вместо крыльев.
– Вот и дорога, – пронеслось по цепочке. – Здесь раньше ходили корабли.
Общались они именно так – словами и мыслями, которые передавались по звеньям цепочки, как ржавчина, перебирающаяся с одного куска металла на другой. Найла узнала, что механокардионика зовут Азур, что родился он на корабле и успел послужить на многих судах, прежде чем был нанят на Афританию помощником паровщика – там и заразился. О цели этого бесконечного, утомительного пути (четыре дня по пескам и четыре – по джунглям) Азур говорил расплывчато; Найла только поняла, что ему надо во что бы то ни стало забрать какой-то ценный предмет, а потом он вернет ей сердце. В целости и сохранности. Это путешествие помогло девочке выучить металлояз, основы которого передались ей через воткнутую в сердце булавку.
Найла плелась за механокардиоником, державшим ее на поводке. Запрокинула голову, поймала губами несколько капель дождя и прищурилась, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть сквозь густую листву. Небо было где-то далеко-далеко, за решеткой из ветвей, причудливых листьев и сочных мясистых цветков.
Насекомые, как летучие болты, жужжали в воздухе.
Сверху стекали маслянистые капли дождя и падали теплые красноватые гнилые лепестки: тропический ливень иссяк, уступив место мороси, которая может сыпаться несколько дней.

Вымокший до нитки Башир открыл ржавый люк и запрыгнул внутрь полубака. Быстро захлопнул крышку, прижался к ней спиной и уперся ногами в накрененный пол.
Среди грохота водопада барабанные перепонки уловили какой-то чужой звук, который стоял в ушах как назойливый писк комара.
Капитанский мостик заливали кровавые отблески, которые отражались от скал, образованных сланцевыми породами из киновари, кварца и меди. Иллюминаторы правого борта, густо усеянные каплями воды, пропускали достаточно света, и видимость здесь, внутри, была лучше, чем на палубах, залитых водопадом.
Прислонившись затылком к металлу, Башир закрыл глаза. Он продрог и совершенно вымок. Нужно поскорее уносить отсюда ноги.
Обшарил глазами все вокруг в поисках чего-нибудь ценного – монет, линз, навигационных приборов, оружия. Из-за крена железяки съехали к левому борту. Все переборки покорежены, в трещинах и вмятинах, хотя киль, наверное, пострадал еще сильнее, ведь во время падения он скреб по голым камням.
Башир забрался на корабль в надежде чем-нибудь поживиться; вряд ли другие расхитители остовов сюда полезут, уж больно труднодоступное место. Но, судя по всему, он ошибался.
А это что вделано в стену – какие-то решетки? Похоже на подставки для яиц.
«Вот черт!» Самое ценное, что здесь можно найти, – воздушные корни, торчавшие из щелей в металле как щупальца.
Башир заметил буквы, выгравированные на одной из переборок левого борта:

К О Р И О Л А Н

Обе «О» повторяют форму яйца.
Цепляясь за все подряд, Башир сделал несколько шагов, чтобы сохранить равновесие. Пол скрипел под ногами, стены дрожали. Сколько корабль провисел вот так? Металл почти иструх, вода и ржавчина сделали свое дело. Выдержит ли развалюха вес одного человека обычного телосложения? Украв любой кусок железа, ты облегчаешь корпус корабля. И даешь ему шанс продлить жизнь в этом хрупком равновесии.
Башир добрался до иллюминатора по хрустевшему под ногами ковру из железной стружки и разбитой скорлупы. Водопад и правда совсем близко, а ведь вода – коварный враг, уж слишком долго она готова выжидать.
Подобрал старую подзорную трубу, посмотрел – все линзы разбиты. Хотел выбросить, но подумал – вдруг пригодится, и сунул в мешок, где лежали собранные в джунглях семена и цветы.
Корабль вздрогнул.
Башир замер. Ему показалось, или корабль действительно шевельнулся? Неужели махина все еще жива?
Продолжая балансировать на одной ноге, Башир долго-долго стоял на одном месте. Просто паранойя какая-то, а виной всему – адреналин, все еще кипевший в крови после невероятных трюков, которые пришлось совершить, чтобы забраться на борт. Нужно успокоиться, ведь совсем скоро он отсюда уйдет.
Продолжив поиски, Башир наткнулся на несколько свернутых карт; совершенно мокрые, они разъезжались в руках. За такое барахло никто не заплатит и гроша.
Неужели весь этот путь проделан зря? А ведь он рисковал сломать себе шею или упасть в ущелье.
Башир прильнул к иллюминатору левого борта: каменная стена совсем рядом – протяни руку и достанешь. Корабль зажат между скалами – в одну упирается нос, в противоположную – корма; только каким-то чудом Кориолан не съехал еще ниже и не переломился пополам.
Вдруг среди бесполезного хлама что-то блеснуло…

Они отправились в путь на заре, и шли, укрытые саваном пара. Ничего не видя, словно в облаках, а капли воды летели со всех сторон. Растерявшаяся, перепуганная Найла несколько минут слушала, как через цепочку механокардионик рассказывал о дороге, по которой они поднимались: когда-то здесь ходили огромные грузовые корабли, направляющиеся на юг.
Минут десять девочка шла за Азуром почти на ощупь, чувствуя ногами землю, но ничего не видя в белесой пелене. Наконец они добрались до вершины: деревья остались внизу, над головой нависала только вонявшая гнилью белая кашка.
Задыхаясь, Найла рухнула на ковер из сырой листвы: сердце колотится, перед глазами плывет. Если б не булавка, идти было бы легче?
Посмотрела вверх и с трудом встала на ноги.

А это что такое?
Башир прикинул предмет на вес. Похоже на музыкальный цилиндр с дырочками, но почему-то ржавчины совсем нет. И так блестит – явно не латунный.
Золотой. Он из чистого золота!
Да это же целое состояние! Благодаря такой находке не только окупятся все его труды – он сможет безбедно жить много лет. Башир поискал глазами воспроизводящее устройство. В рубках часто стояли обычные шарманки или более сложные инструменты, приводимые в движение шкивами и зубчатыми колесами. Дело не в том, что музыка сделает цилиндр еще ценнее, просто… Ему захотелось услышать мелодию, которая играла на корабле, злым роком сброшенном в ущелье.
Кориолан снова задрожал. Провалился сразу на несколько метров, и на верхнюю палубу с грохотом упали какие-то железяки.

Затянутое густым туманом ущелье Ошавар было совсем рядом. Дождь вдруг кончился, только с листьев падали капли. И назойливо жужжали насекомые.
Из ущелья поднималось кровавое свечение – это внизу сквозь облака медленно-медленно пробивалось солнце.
Через несколько минут кашка растаяла в туманной пелене.
Найла и Азур одновременно шагнули вперед, навстречу открывшейся панораме. Свечение лилось из пустоты, расщелины между двух скал. Метров пятьсот, а может, и все шестьсот глубиной.
Где-то посередине ущелья, как рыбья кость в горле, много лет назад застрял корабль, ржавый металл которого оплели лианы и воздушные корни.
Раскрыв рот от удивления, Найла отшатнулась от бездны. Отвела глаза. Стоявший рядом механокардионик продолжал всматриваться в пропасть.
Метрах в пятидесяти над кораблем в ущелье обрушивался водопад, обливая правый борт: висящий корпус был окутан облаком водяных брызг – плотным, словно масло.
– Мы туда спустимся! – по цепочке в сердце пробежал шепот. – Я должен вернуть одну принадлежащую мне вещь. Это будет трудно… и может случиться так, что твоя булавка выскользнет.

Башир вернулся на палубу, в облако ледяных брызг, и внимательно посмотрел на водопад. Перевел взгляд на нос развалюхи: вроде ничего не изменилось. Низко опустил голову и покрепче прижал перекинутую через плечи сумку к левому боку.
Поспешил к уцелевшему куску перил, где оставил крюк и привязал канат для спуска.
Огляделся по сторонам. Куда же, черт возьми, подевалась веревка?
Из-под киля корабля вихрем вырвалось какое-то черное полумеханическое существо и бросилось в струи водопада.
С минуту Башир стоял в растерянности. Пелена водяных капель мешала разглядеть хоть что-нибудь. Он прошел по палубе туда-сюда, перегнулся через фальшборт, посмотрел вниз: до дна ущелья, где бешено пенилась вода, еще метров триста. По спине пробежал холодок.
Оглушительный грохот водопада не давал сосредоточиться и придумать, что делать дальше. Башира охватила паника.

– Все поняла, да? – механокардионик еще раз показал, как держаться за ручку тарзанки. Никакой страховки, лишь изрядная доля безрассудства и надежда, что руки у тебя достаточно сильные.
– Нет, нет, нет. Стой! – ошеломленная Найла боялась, что не до конца поняла долетевшие по цепочке слова. Вставила большой и указательный пальцы в два колечка. – Я заберусь к тебе на плечи, да?
– Нет!
– Но как тогда… – она даже не сразу сформулировала вопрос. – И как же тогда я смогу держаться рядом, чтобы булавка не вырвалась?
– Ты прыгнешь сразу после меня.
– Но…
– Это не обсуждается!
– Ты ведь тяжелее и полетишь намного быстрее!
Усмешка тронула губы механокардионика, паузу заполнило какое-то неприятное щекотание в цепочке:
– Тяжелее? Да ведь я полый!
Они стояли на краю голой скалы, нависающей над ущельем. Посмотрев в пропасть, потом в джунгли за спиной, Найла задумалась – откуда же тянется веревка, которая поддерживает блок-ролики, но увидела только трос, на вид очень прочный, который выходил из сплетения густых ветвей где-то очень высоко.
В любом случае, нет времени задавать вопросы – Азур, наверное, даже не подаст сигнал перед прыжком.
– ПОСТОЙ! – девочка дрожащей рукой потерла нос. – А если булавка выскользнет… Я сразу умру, не почувствую даже, что падаю, или… – И зачем только она спрашивает?
– У тебя будет минута, прежде чем ты перестанешь функционировать. Только одна минута, чтобы что-то исправить, – с этими словами механокардионик поправил на плече ремень. Даже ему придется непросто.
Найла кивнула, правда, эти слова не очень-то ее ободрили:
– Я готова! – сказала девочка.
Она не сводила глаз с Азура, который маленькими шажками подходил к самому краю обрыва, вытянув вверх руки и крепко сжав металлическими пальцами ручку тарзанки. После прыжка невозможно будет ни остановиться, ни замедлить скорость. Найла решила не задавать никаких вопросов, а просто как можно точнее скопировать движения механокардионика. Чтобы набраться мужества и скрыть волнение, она кивнула самой себе, зажмурилась и сглотнула.
Сердцеглот бросился вниз.

– Что за х…
С невероятной скоростью к кораблю летела тень. Еще миг – и она исчезла в облаке водяных брызг.
А когда появилась снова, то была слишком близко, чтобы хоть как-то отреагировать.
Тень рухнула на палубу, загрохотав, словно мешок металлолома.
По кораблю прошла дрожь, как от взрывной волны.
Башира чуть не выбросило за борт.
Последовал второй удар, намного слабее.
Корабль взяли на абордаж? Но на носу Башир никого не видел. Корпус снова дрогнул и немного съехал вниз – металл чудовищно заскрежетал о камни.
Послышался лязг раздираемых листов железа.
Человеческий вопль.
Башир вернулся к люку, толкнул его плечом и спрятался внутри полубака.
Шум водопада не смог заглушить новый крик. И грохот, откуда-то со шканцев.

Затаив дыхание, Найла бросила взгляд в бездну под ногами.
– Не смотри вниз!
Механокардионик перегнулся пополам через правый фальшборт, а Найла болталась над пропастью, вцепившись в его руку. Металл был весь в масле, пальцы соскальзывали. Долго, конечно, она так не провисит.
Из дыры в животе Азура выпал кусок пульсирующей плоти. Исчез в тумане бездны.
– НЕ СМОТРИ ВНИЗ!
Безжалостные ледяные брызги вымочили их до нитки.
Пальцы Найлы съехали еще на полсантиметра.
Все случилось в одно мгновение. Соскальзывающие руки, вопль, натянувшаяся цепочка. Острая боль в груди.
Булавка…

Башир схватил нож и достал из мешка подзорную трубу. Прикинул в руке – как дубинка сойдет. Кем бы ни были незваные гости, они свое получат, пусть только сунутся.
Даже если пришли по его душу. Нет! Он сам застанет их врасплох!

Раскинув руки и запрокинув голову. Найла медленно вращалась в паре метров под фальшбортом нижней палубы. Над бездной. Ноги то и дело задевали корпус корабля, будто стрелки странных часов, которые колеблются всегда вокруг одного и того же деления: чуть-чуть назад – чуть-чуть вперед.
Упасть ей не давала только тоненькая металлическая цепочка с булавкой на конце, воткнутой глубоко в сердце.
Механокардионик еще ниже перегнулся через фальшборт и натянул подернутые ржавчиной колечки. Булавка не выскользнула, значит, у девочки неукротимое сердце настоящего капитана. Сильное тело и отважный характер. И корабль, эта глупая развалюха, зажатая между скал, хотел забрать ее себе. Хотел ей что-то доверить – может быть, даже курс. Ничем другим это не объяснить.
На самом деле Азур забрался на борт Кориолана, застрявшего в ущелье Ошавар, чтобы забрать голос  корабля, прежде чем махина съедет в пропасть.
Этот голос хранился в музыкальном цилиндре из чистого золота, на котором были записаны инструкции к карте – 999 слов, ведущие к тайнику.
Через цепочку механокардионик чувствовал желания девочки, ее страх перед бездной, сдерживаемый тихим оцепенением, шедшим от корабля. Ощущал острую боль от булавки, которая пронзала ее плоть. Погруженная в полудрему Найла плавала в море снов, но каким-то странным образом ее сознание бодрствовало. И хотя лица девочки Азур не видел, он слышал, как губы шептали древнюю молитву кочевников.

Удар для меня, удар для корабля.
Удар для жизни, удар для смерти.

Нужно просто втянуть ее на борт.
Вместе обыскать весь корабль в поисках золотого цилиндра. И механизма, который воспроизведет звук.
Корпус тряхнуло. Часть фальшборта обвалилась. Лишь необычайная ловкость позволила Азуру в последний миг уцепиться за крышку люка, но железный край разрезал ремень: мешок свалился вниз вместе с еще одним сердцем.
Механокардионик, прислонившись к переборке, принялся жадно хватать ртом воздух. Сколько сердец у него осталось?
К тому же в облаке водяного тумана исчезла коробочка с линзами и гайками, с помощью которой он вставил булавку в левый желудочек сердца Найлы, не повредив его.
Азур попытался сосредоточиться. Он знал, что на корабле его сверхчувствительным ушам придется выдерживать оглушительные металлические вибрации. Но голова все равно закружилась.
Механокардионика затошнило. Как-то раз ему уже было плохо, но теперь тошнота раз в десять сильнее. Чем же его вырвет?
«Сердцами!»
Постаравшись отогнать от себя эту мысль, он двумя руками потянул за цепочку.
Вдруг – удар чудовищной силы. Голова Азура дернулась вбок и упала на плечо, получив огромную вмятину, а по палубе зазвенели осколки подзорной трубы.
Цепочка выскользнула из рук и потащила механокардионика к пропасти.
Азур вцепился в остатки фальшборта и в воздухе повернулся вокруг своей оси. Он бросился в контратаку, не дожидаясь второго удара. Обрушил оба кулака на голову нападавшего, и тот повалился на палубу, как сбитая кегля. Азур встал на четвереньки и посмотрел вниз. Найла умудрилась одной рукой ухватиться за край шпигата, но испуганно продолжала молотить ногами по воздуху, пытаясь найти опору.
– Успокойся. Я тебя вытащу!
Голыми руками механокардионик вырвал кусок фальшборта, снова встал на колени и протянул железяку Найле. Девочка ухватилась за металлическую решетку, как за ступеньки штормтрапа. На одних руках она очень быстро вскарабкалась на палубу и перекатилась на спину, пытаясь отдышаться. Когда снова открыла глаза, над ней склонился угрюмый механокардионик. На правой стороне головы – ужасная вмятина, из дыры в животе сочится маслянистая красноватая жидкость. Будто смотришь на голого мужчину, подумала Найла, хотя раньше это никогда не приходило ей в голову.
– У тебя выпало еще одно сердце, да? – спросила она.
Азур со скрежетом кивнул.
– Намотай кусок ткани вокруг пояса. Чтобы закрыть дыру. Или надень что-нибудь. Тебе бы пошла одежда.
Механокардионик ничего не ответил. Он откатил тело нападавшего к самому краю палубы и наклонился к его груди. Сердце еще билось.
– Ты этого не сделаешь!
Подняв голову, Азур бросил взгляд на девочку.
– Ты не посмеешь! – Найла хотела было сказать «на моих глазах», но не смогла.
Механокардионик отвернулся и посмотрел на водопад. Видеть его он не мог, но был способен различить голос каждой капли. Потом взял цепочку в руки:
– Конечно, посмею. Отвернись!
Девочка села на колени:
– Нет, это не поможет. Зачем тебе его сердце, у тебя ведь есть мое?! – Найла подняла сумку раненого. – Просто укради у него что-нибудь другое, что-нибудь ценное, потом продашь на базаре! – Она увидела на дне блестящий предмет. – А это что такое?
Найла вытащила какую-то штуковину и посмотрела в нее, как в подзорную трубу. Линз в цилиндре не было, свет проникал внутрь как-то неровно, через дырочки.
Механокардионик вырвал цилиндр у нее из рук.
– Какого черта!
Азур сразу позабыл и о сердце нападавшего, и обо всем на свете.
– Надо уходить отсюда, – сказал он через цепочку. – Больше нам здесь ничего не нужно. Кориолан скоро опомнится, и тогда…
Раздался треск. И тут же огромный кусок киля с грохотом упал вниз, ударяясь о камни…

– Ты знаешь этот корабль, да? Ты на нем бывал?
Сердцеглот молча копался в стоявшем на палубе рундуке.
– Ты что, меня не слышишь? – подошла к нему Найла, пока он ворошил какое-то барахло.
Наконец Азур нашел большой мешок, из которого достал белый, аккуратно сложенный парус.
– Ты скажешь мне, что задумал, или нет, черт бы тебя побрал?!
Механокардионик обернулся и посмотрел на девочку. Под парусом – клубок кожаных ремней и металлических пряжек.
– Нужно уходить отсюда, я же тебе сказал! – и он принялся затягивать на себе ремни.
Корабль в сотый раз тряхнуло, и они едва устояли на ногах. Зажав парус под мышкой, Азур подошел к Баширу и спихнул его в пропасть. Потом поправил ремни на груди и на поясе. Постарался разглядеть что-нибудь внизу: в пелене мельчайших брызг дна ущелья почти не видно.
– Обхвати меня за плечи.
– Что?
– Это парашют, нам придется прыгать, пока не поздно. Держись за меня и не выпускай стропы из рук.
– Чтоооооо?
– Кориолан съезжает в пропасть, еще немного – и нам не хватит высоты для того, чтобы парашют раскрылся. – Азур подошел к фальшборту. – Оставайся на борту, если хочешь, – произнес он, отвернувшись. – Булавку я вытащу.
У Найлы даже рот открылся. Азур что, говорит серьезно, они правда будут прыгать в пустоту, между двумя отвесными скалами, доверившись этому чертовому куску тряпки? Да еще когда ни хрена не видно?
– Именно! – прочитал он ее мысли. – Или ты потом свалишься туда… вместе с этим проклятым кораблем. И превратишься в мясные консервы!
Сглотнув, девочка спросила, как ей держаться.
– Обхвати меня руками. И вцепись изо всех сил в передние стропы.
Покачав головой, она обняла механокардионика так, как не обнимала никого никогда в жизни. Азур был весь измазан маслом и еще какой-то гадостью, о которой Найла предпочла не думать.
Вдруг их окатила струя ледяной воды.
– Что за фигня?! – Азур машинально начал запихивать парашют в дыру в животе, пытаясь уберечь его от сырости. А потом поднял голову, как раз вовремя: виновник – странная птица с клювом-насосом – летела к водопаду, чтобы снова набрать воды.
– Быстрей, пока она не вернулась!
– Ты раньше когда-нибудь прыгал?
– Вдвоем – нет.
Азур бросился вниз.

Кориолан был грузовым кораблем-яйцевозом класса 3V; водоизмещение более 19 500 тонн, 67 метров длиной, 5 котлов, способных развивать мощность до 36 000 лошадиных сил, 48 колес – каждое 3,5 метра в диаметре, 34 члена экипажа. Его крушение отчасти было случайным стечением обстоятельств, отчасти – ошибкой маневрирования.
Пройдя по Северному пути, корабль сначала взял неверный курс, а потом, уже неуправляемый, дрейфовал несколько сотен метров, цепляя правым бортом джунгли, пока не свесился над краем пропасти. Из-за крена в тридцать два градуса в ущелье съехала большая часть груза. В этой агонии корабль провел часов девять; тринадцать членов экипажа, люди и механокардионики, спасли свои шкуры, но остальные, занятые спасением груза, погибли при обвале, утащившем Кориолан в пропасть.
Из-за разбросанных в джунглях или свалившихся в пропасть яиц с того злополучного дня экосистема ущелья Ошавар изменилась кардинально и, скорей всего, необратимо: растения и животные, которых никогда не видел глаз человеческий, заполонили все вокруг на многие мили, потому что бурная речка вынесла яйца на сушу.
Большинство вылупившихся уродцев были безобидными шутками природы, вроде клюв-насоса, которая облила Азура с Найлой, но другие – несущими смерть боевыми машинами, полумеханизмами, полуживыми существами. Они или сразу рождались механокардиониками, или мутировали в них…

Вдруг Азур замолчал.
В тумане они падали почти вслепую. Печальную историю Кориолана сердцеглот начал рассказывать (скорее картинками, чем словами), чтобы отвлечь девочку. Но теперь цепочка перестала вибрировать – пора сосредоточиться на приземлении.
– Ты ведь плавать умеешь? – подал голос механокардионик.
Ну и вопрос:
– Нет!
– Я тоже ненавижу воду. Так что постараемся выбраться оттуда как можно быстрее. Скрести пальцы!
Они вылетели из облака брызг, и по краям пугающе очертились скалы. На дне ущелья было почти темно, киноварь окрашивала сумерки в кровавый цвет.
Холод здесь просто собачий!
Несмотря на то что земля приближалась стремительно, а может, именно поэтому, Найла запрокинула голову. Куда же подевалось небо? А Кориолан? Здорово было бы посмотреть на него снизу: вид, наверное, потрясающий – висящий над пропастью корабль с сорока восемью колесами окутан ватной серостью, закупорившей ущелье.
От удара о ледяную воду у нее перехватило дыхание.
Девочка камнем пошла ко дну стремнины. Потом, задыхаясь, выскочила на поверхность, пытаясь сопротивляться течению.
Рывок.
Цепочка!  Руки свободны, но что-то снова потянуло ее вниз. Стараясь держать голову над водой, она с ужасом огляделась. Где же Азур? Неужели его утащило на дно?
Вот он, появился на минуту в красноватом вихре. Парашют распластался на поверхности воды, будто невероятная кувшинка. Азур взобрался на него: так будет проще спуститься по течению, добраться до скалы и вылезти на сушу.
Через несколько минут Найла сидела рядом с ним на сухой земле, съежившись от холода; она все еще не пришла в себя. В дрожащих руках, будто четки, – цепочка, привязывавшая ее к тюремщику.
Сверху сыпалась металлическая труха, звеневшая по камням и скрывавшаяся в пене.
Азур дернул за цепочку:
– Надо убираться отсюда!
В паре метров от них в воду рухнуло огромное колесо, поднимая фонтан брызг. Начинался заключительный акт…
Они добежали до какой-то пещеры и спрятались за огромным валуном, который частично загораживал вход. У Найлы от холода зуб на зуб не попадал. Девочка собралась стянуть сырую футболку.
Но вовремя опомнилась. Цепочка !
Ведь она могла запутаться и вырваться из груди.
Грохот снаружи все усиливался, дождь из обломков превратился в ливень. Один за другим рухнули три колеса, потом кусок киля – такой огромный и тяжелый, что на секунду показалось, будто солнце погасло.
Вдруг Найла почувствовала руки Азура на своей груди. Пальцы просто ледяные. От прикосновения мороз пробирал до костей. Девочка оцепенела. Стоит открыть рот, как из глотки вырвется нечеловеческий вопль…
…который никто не услышит. 
Чудовищный грохот.
Нескончаемая какофония, гром, скрежет, лязг. Громыхание металлических потрохов.
Адское эхо.
Кориолан обрушился на дно ущелья.
Азур убрал руки. В бурлящем потоке потеряны еще два сердца, осталось только одно. И второе, получить которое он не может.
Найла посмотрела на грудь. Цепочки больше не было.
Девочка взяла в руки сжатый кулак механокардионика. Булавка, наверное, внутри.
Оставила Азура сидеть в пещере и молча вышла наружу взглянуть на останки Кориолана. Панорама изменилась разительно, совсем стемнело. Настоящий конец света, на десятки метров все завалено громоздящимися друг на друге ржавыми железяками: горы из них такие высокие, что неба почти не видно.
Вдруг обломки пронзил последний луч солнца, будто окровавленный меч. Найла пошла за ним. На земле, куда указывал свет, лежал чуть теплый кусочек металла; Найла повертела его в руках, попробовала согнуть. Подходит. Теперь нужно разжечь огонь, подумала девочка. Чтобы обсохнуть и согреться. И не только.
Вернувшись в пещеру, Найла села на колени перед механокардиоником и осторожно приложила лист железа к дырке в животе.
– Нужно развести костер, – сказала она, – мы его приварим…

Интерлюдия

Краааакккк! 
О землю с чудовищным стуком ударилась голова. Арбуз с мякотью из перемолотых костей и мозгов.
Поднялась суматоха. Подметавшая пол старушка – торговка колесами – с воплем выронила метлу и сунула кулак в рот, прикусив его вставными зубами, чтобы снова не закричать от ужаса. Комкая в руках фартук, подбежал продававший яйца старик. За несколько секунд собралась галдящая кучка зевак. Охи и ахи, проклятия, рыдания.
Маленький Сюн первым поднял глаза на здание: пятнадцать этажей из потрепанного, изъеденного ржавчиной металла, бездушное оригами, устремлявшееся в небо, как гнилой гриб. Если старики говорили правду, под землей было еще пять этажей.
Оттуда, с крыши, упала голова. Голова его сестры.
Сюн прибежал на рынок, чтобы позвать на помощь. И сейчас просто закрыл лицо ладошками и заплакал.
Какой кошмар! Вот уже несколько недель ходили слухи, что в этом квартале начали пропадать люди, а другие получали чудовищные раны. Но они с сестрой все равно рискнули забраться на крышу старого дома, откуда открывался фантастический вид на шумный Мехаратт, на бесчисленные корабли, ожидающие в дюнах своей очереди пришвартоваться.
– С вами больше никого не было? – спросил продавец яиц, обнимая мальчика за плечи.
Отняв ладошки от заплаканного лица, Сюн всхлипнул.
– Нет. Мы играли, Мэй спряталась, потом я стал ее звать…
Старик не сводил глаз с дома, по которому скользили тени, меняясь местами друг с другом.
– Туда же нельзя ходить. Тем более без взрослых!
Лежавшая у ног голова смотрела на них, как будто подтверждая сказанное. Шея перерезана ровно-ровно, грива черных волос слиплась от крови. Губы и угольки глаз – слишком маленькие, чтобы выразить весь увиденный ужас.
– Механокардионическим домам нужно питаться, – прибавил продавец яиц. – Да, они могут не есть месяцами. Но потом… – договаривать он не стал и снял фартук. У малыша только что погибла сестра, для нравоучений сейчас не лучшее время. – Дома нужно кому-нибудь сообщить?
– Моей старшей сестре, Юань.
– Больше никому?
– Никому, – сказал мальчик. Толпа разошлась. Только голова все еще лежала на земле, прикрытая фартуком сердобольного продавца яиц.
– Я хочу к сестре, – вдруг крикнул малыш и бросился к зданию.
Старик поковылял было за ним, но поспеть, конечно, не мог.
– Куда ты? Вернись!
Стоявшие рядом торговцы снова побросали свои занятия и задрали головы.
Мальчик влетел в темную пасть дома. За ним, конечно же, никто туда не побежал. Старик обернулся и развел руками, будто извиняясь… Подошел к своему прилавку и взял самое большое металлическое яйцо, которое у него было. Если он положит его у входа в здание, это, скорей всего, ничего не изменит. Но что здесь еще можно сделать?
Дар взамен другого дара – жизни мальчишки.
Старик отступил на шаг от входа и посмотрел вверх. В лабиринтах лестниц и коридоров прятались десятки одинаковых комнатушек, каждая – со своей добычей белых костей. Посередине криво болталась табличка, на которой огнем было выжжено одно слово – КИКИКВИРРИ , по-видимому когда-то служившее названием корабля.
Заскрежетали наезжающие друг на друга листы железа. Со стен потекли кровь и смазочное масло.
Вдруг откуда-то изнутри послышался вопль.
Снова сбежалась толпа, еще больше, чем прежде. Все молчали, затаив дыхание.
Совсем скоро из дома выбежал и мальчик. Волосы растрепаны, сердце бешено колотится – по лестницам он несся как угорелый. В руке – шлепанец.
– Я нашел только это, – выдавил Сюн и разрыдался, бросившись в объятия старика. Потом сквозь слезы пролепетал: – Я ему… не нужен. Он говорит… что я… должен приходить… каждый день. И когда он захочет… то отведет меня… к Мэй.
Прижав мальчика к груди, старик поднял глаза к небу. К механокардионическому кварталу летел крошечный драндулет.
Взъерошив Сюну волосы, старик хотел найти какие-то слова, чтобы убедить малыша не делать этого, объяснить ему, что нельзя слушать того, кто отнял жизнь твоего родного человека. Хотел найти, но не нашел.
В другом конце переулка стояла старая ржавая башня. Вот уже пятьдесят лет он, прежде чем открыть свою лавочку, каждый день приходил туда на рассвете в надежде увидеться с сыном…

Бастиан

Оглушительный, зычный гудок спугнул стаю ромбокрылов.
Подойдя к краю крыши, Азур посмотрел вниз. Пятнадцатый этаж. Пламенеющее на закате небо, шумный Мехаратт, пустыня – как блюдо, приправленное паприкой и карри.
В лабиринте пристаней – десятки кораблей, ожидающих своей очереди пришвартоваться или совершающих маневры далеко от берега…
Найла, присвистнув, опустила подзорную трубу: девочка представляла себе Мехаратт по рассказам отца, но увиденное превзошло все ее ожидания. От фантастического калейдоскопа цветов и форм рябило в глазах. От смешения запахов перехватывало дыхание.
Восемь маленьких гребней тащили по дюнам циновки, выравнивая песок перед килем огромного грузового корабля, который на малом ходу приближался к главному молу. Все палубы и оба борта чугунного цвета изъедены ржавчиной, покорежены, испещрены застрявшими в металле осколками. Нигде не видно ни флага, ни вымпела. Только чудовищно воняет гнилью и смертью.
– Что это за корабль? – спросила Найла, щурясь на солнце.
На палубе – ни одной живой души, хотя вот-вот начнется швартовка.
– Это Бастиан, дюнный миноносец, – ответил Азур. Они по-прежнему общались с помощью цепочки, но теперь девочка просто держала ее конец в кулаке. – Он охотится за тем, что его капитан считает ценным, что можно продать на базаре. Запомни его.
– А почему воняет так жутко?
Раздалось три долгих свистка, и летевшие клином маленькие гребни синхронно разошлись в стороны, рисуя на песке два огромных завитка. Оставшиеся пятьдесят метров корабль шел без сопровождения, почти заглушив моторы: как гигантский ржавый металлический банан, медленно вылезающий из кожуры, он выезжал из оставленных на песке узоров.
– Эта вонь от груза – узнаешь за милю. На верхней палубе что-нибудь лежит?
– Да.
– И трюмы наверняка заполнены под завязку, – Азур со скрежетом вдохнул сверхчувствительным носом. – Подожди, там что-то не так… чего-то не хватает. Что ты видишь?
На корме тошнотворно гнила раздувшаяся туша огромной песчаной акулы, метров пять-шесть в длину и весом тонн семь, с чудовищными плавниками. Над ней угадывался силуэт гигантского механокардионика, привязанного цепями к двум дымовым трубам. Четыре-пять метров высотой, руки и ноги широко расставлены, соединение мощи и грубого металла. Уродливая голова наклонена к плечу.
– Сердцеглот! – вскричала Найла, поворачиваясь к Азуру. Высотой механокардионик был с мачту бригантины.
– Один? Их должно быть четыре – по одному на каждую цепь. Они специально так закреплены, чтобы произвести впечатление. Еще что-нибудь видишь?
– Там какая-то рыбина. Без хвоста, – девочка еще не понимала, какого черта они сюда приземлились, но полет на аэрогребне она теперь вряд ли забудет.
– Без хвоста, говоришь? – доносившийся по цепочке голос Азура стал глухим, задумчивым.
Корабль выпустил еще один гудок и совсем сбросил скорость. Резина первого ряда колес готовилась поцеловать камни мола.
Портовый рабочий поднял трос, сброшенный на пристань с борта, и поспешил замотать его вокруг швартового битенга в форме головы ромбокрыла.
– Мы ведь здесь из-за этого корабля, да?
На пути в Мехаратт их гребень, как крошечный комар, преследовал громадину, которая после бесчисленных приключений решила, наконец, вернуться домой.
– Я знаю его капитана, мы уже много лет ищем одно и то же.
– Он… человек? – Найла немного запнулась, но все-таки решилась произнести это слово.
Повернувшись, механокардионик уставился слепыми глазами в пустоту:
– Пока да, но ему недолго осталось. Он заразился Болезнью уже давно!
– Но ты не уверен, станет ли он механокардиоником, правда? Боишься, что он умрет?
Азур отошел от края крыши, увидев все, что было нужно. Корабль уже пришвартован. Остается только ждать.
– Пойдем пообедаем?
– А можно?
– Капитана наверняка задержат бюрократические проволочки, придется еще подписать тонну бумаг. Так что перекусить мы успеем. Ты, в смысле!
Найла обошла маленький металлический гребень; когда он стоял на месте, то казался еще более нелепым, чем в воздухе. Как вообще такой драндулет может летать? Но теперь хотя бы понятно, зачем они приземлились на крышу одного из самых высоких домов рядом с портом.
– …в механокардионическом квартале, – уточнил Азур, читавший по металлу не только слова, но и мысли девочки.
– Да какая разница? Хоть механокардионический, хоть обычный.
По цепочке пробежала непереводимая ухмылка:
– Я бы на твоем месте не был так уверен. Здесь всякое может случиться. Пойдем, если не хочешь стать обедом для этого дома.

Мерзкая громадина, потрепанная, грязная, вселяла одновременно отвращение и страх: да, ее груз вонял – как и груз любого корабля, однако в ней чувствовалась какая-то внутренняя угроза. Может, из-за гигантского механокардионика, может, из-за того, что согласно бумагам управления порта он был в плавании больше полугода. Не делая остановок, чтобы запастить провизией или выгрузить награбленное.
На обоих бортах огромными буквами было высечено имя корабля: Бастиан. Пескоизмещение более 25 200 тонн, 8 котлов, способных развивать мощность до 45 000 лошадиных сил, 74 члена экипажа, 6 изолированных отсеков и столько же запасных комплектов шин, 54 колеса – каждое почти 5,5 метра в диаметре.
Но кое-чего у корабля не хватало. Как и у лежавшей на корме акулы. Хвостового плавника. Сверху и до самых колес как по линейке были отсечены металл, мясо, хрящи, будто нападавший готов был резать все подряд. Несколько рядов колес отвалились от корпуса и остались лежать в пустыне, как снесенное кем-то причудливое яйцо.
– Что случилось с вашим кораблем, капитан Лакруа? – спросил служащий портового управления, листая регистрационный журнал.
Перед ним стоял человек почти двухметрового роста в старом форменном кожаном плаще, под которым было, наверное, килограммов пятнадцать латуни.
– Молнии. Ударили с близкого расстояния.
– У вашего корабля отсекло корму. Повезло, что вы вообще смогли войти в порт. Но… подождите, здесь сказано, что вы не делали остановок… сто девяносто четыре дня.
Капитан ничуть не смутился:
– Да, трюмы у нас под завязку. Что-то не так, страж маяка?
Служащий покачал головой:
– Нет, капитан, все в порядке. Мы предоставим вам колодец, чтобы выгрузить Внутренних.
– На моем корабле нет Внутренних. Только добыча.
Положив перо на бумаги, страж маяка посмотрел на этого странного капитана, который появился в Мехаратте неизвестно откуда. И плюет на любые правила.
– С какой стати вы считаете, что имеете право занимать главный мол, явившись сюда на миноносце, часть которого отсечена молнией? – Он сделал паузу, чтобы придать словам еще больший вес. – Если вы даже не привезли ни одного Внутреннего в колодцы города?
Лакруа выдернул журнал из-под рук служащего, повернул к себе и обмакнул перо в чернила.
– Где нужно подписать? – спросил он. И, не дожидаясь ответа, нацарапал: «Тронете мой корабль хоть пальцем – сами станете его добычей».
– Все, – усмехнувшись, сказал Лакруа. – Я поселюсь в механокардионическом квартале. Хочу узнать побольше о своем будущем состоянии. – Открыл дверь и вышел на мол. – Бастиан ищет своего близнеца. Можете указать это как причину захода в порт, – бросил он через плечо.

Боль.
Чудовищная. Нестерпимая. Очень-очень далекая.
Гарраско сел и постарался понять, откуда она. Сознание пересекло темные коридоры, пробралось по утопающим во мраке закоулкам, дотронулось до черного льда. Проинспектировало каждый мускул, каждый нерв.
Закачалось на краю пустоты, покружило мысли, чтобы не свалиться в пропасть, посмотрело внутрь: на месте его правой руки не было ничего. Она исчезла целиком, от самого плеча. Остался только обжигающий огонь, горевший в ледяном ночном ветре.
Его искалечили. На Афританию напали и отсекли огромный кусок корабля. А заодно и его руку.
Гарраско зажмурился: темнота отливала разными цветами, а дувший в лицо холодный, влажный ветер доносил запах дыма. Металл стонал так, что внутри все переворачивалось.
Он поднялся, ноги скользили по полу.
В носу корабля зияла пробоина, сквозь которую виднелись поцелованные бледным светом дюны. На простеганном звездами одеяле неба рваное скопление туч исторгало из себя серый выкидыш луны.
Недавно закончился дождь. За полчаса он вылил на корабль столько воды, что ход Афритании замедлился.
Но омерзительным для Гарраско казалась не острая, пусть и далекая  боль, а его новое состояние. Он больше не был Внутренним. После того как металл корабля – обожженный, искореженный, отполированный в месте разреза – рассекла чудовищная сила, Гарраско перестал быть пленником Афритании. Хотя его тело представляло собой лишь холодную тень.
Дождь побывал повсюду – и на самой высокой мачте, и в самом нижнем трюме, куда раньше не проникал даже ветерок. Но, похоже, механизмы корабля повреждены не были, как и котлы, которые по-прежнему вырабатывали достаточно пара.
Гарраско поднес к лицу уцелевшую руку: на секунду перед глазами побежали звездочки, одна за другой исчезающие между пальцами. Попытался схватить другую, но на ее месте была пустота. Яростной бури он почти не помнил: лишь треск молний, оглушительный раскат грома и ослепительно яркую вспышку в тот момент, когда от корабля отсекало кусок. Проснулся через несколько часов после грозы и обнаружил, что исчезла не только огромная часть носа Афритании, но и его правая рука.
Что означает его новое состояние? Как он будет теперь жить в ледяном металле корабля? Гарраско вдохнул влажный воздух, пытаясь отогнать боль от ампутированной руки.
В любом случае на корабле есть Внешний, человек из плоти и крови, хотя, подумалось Гарраско, такая буря вполне могла выбросить того за борт.
Он встал на колени и уцелевшей рукой три раза ударил по металлу.
Прислушался. Но с палуб доносилось только журчание воды, стекающей вниз. Гарраско, который уже испытал на себе молнию, бьющую как хлыст, подумал: а что чувствует Внутренний, когда идет дождь? Ему щекотно, противно, больно?
В свете единственной луны Гарраско смотрел на поврежденные колеса, подернутые зеленоватой дымкой. От удара молнии морда Афритании с выставившейся вперед нижней челюстью стала еще уродливее, чем после атаки Робредо, как будто гигантская стальная кувалда сломала каждую косточку, каждый хрящ на лице, которое и так было обезображено. Огромный кусок корпуса оказался отрезан, к тому же произошел взрыв, разорвавший на куски нос и разметавший осколки на многие десятки метров.
И надо же было такому случиться, когда до Мехаратта оставался один день пути и все вроде шло нормально. Еще вчера по правому борту где-то в миле маячил небольшой корабль, а другой – слева, чуть ближе, но теперь от них не осталось и следа: Афританию окружала лишь кромешная тьма, только за кормой виднелись отсветы далекого пожара, а ветер доносил запах гари и смерти.
Где же этот придурок Сарган? Почему не отзывается?
Гарраско, кипя гневом, еще шесть раз ударил по железу. Афритания ведь не такая уж и гигантская. Особенно теперь, когда грозы и проклятые враги отсекли от нее несколько огромных кусков, оставшихся на дюнах, как покореженные за`мки из железа («что, если на одном из таких островков оказался и Сарган?»).
Другие же части Афритании не отвалились, но умерли – и конец их был жесток: они обгорели, изогнулись или обрушились в трюмы: потом корабль выбросит эти куски под колеса, которые их перемелют. Такова участь всех кораблей-городов… Целые кварталы превращались в горы испещренных пробоинами, почерневших обломков («что, если среди них оказался и Сарган?»).
В пустыне темно хоть глаз выколи, только иногда в полузасыпанном песком обломке отражается луна.
Самые страшные молнии ударили с неба во время грозы. Будто взбеленившиеся хлысты. И Афритании уж точно досталось больше, чем другим.
«Как я, искалеченный, смогу в одиночку пришвартоваться в Мехаратте? Я ведь всего лишь Внутренний, вырванный из собственной скорлупы, который видит только бесконечную ночь… И имеет только одну руку!»
– САРГАААААН! – прокричал Гарраско, но изо рта не донеслось ни звука.

Крыша под ногами задрожала, и Найле показалось, будто она смотрит на всю панораму через мыльный пузырь или крыло гигантской стрекобабочки.
В мгновение ока все встало с ног на голову.
Цепочка у нее в ладони раскалилась. Девочка резко подняла голову и увидела, что механокардионик протягивает руку. Едва успела за нее ухватиться.
За спиной раздалось хищное щелканье клюва, как лязганье захлопнувшихся щипцов.
Металлическое чавканье.
Грохот, скрежет, скрип. Словно железо трут на терке.
Азур подхватил девочку на лету, перевернул вниз головой, посадил себе на плечи, а потом снова поставил на крышу здания. На какой-то миг Найла почувствовала тошнотворную пустоту в животе и увидела, как корабли и небо меняются местами, а за Мехараттом исчезают горы. Страх, головокружение.
– Спасибо! – только на это ее и хватило. В ушах все еще слышались удары, отдававшиеся эхом в недрах металлического дома.
Половина крыши здания исчезла.
Найла сглотнула.
– Что это за фигня?
– А что ты видела?
Голова все еще кружилась, но девочка попробовала вспомнить:
– Земля ушла из-под ног.
– Отлично. И все?
Найла боялась пошевелиться: вдруг это странное землетрясение начнется снова?
– Дом раскрылся и…
– И…
– …проглотил гребень.
Азур медленно кивнул:
– Этот квартал – живой. Металл здесь постоянно меняет форму. Обычно дом просто ищет железяки на обед и ленится охотиться за сердцами, но никогда не знаешь наверняка.
– Ты бывал здесь раньше, да?
Механокардионик жестом показал, что лучше отойти подальше от пропасти.
– Именно это я и пытался тебе сказать.
Найла бросила на него свирепый взгляд:
– Ты говорил, что мы можем пойти перекусить, а теперь от страха я захотела есть еще сильнее.
– Где-то тут должна быть лестница. Иди рядом и ни в коем случае не отпускай цепочку.
– А если нет, то что? – девочка бросила прощальный взгляд на величественную бухту: суда, молы, подъемные краны, рельсы, пристани, башни, фуникулеры, колодцы, склады – сверху все казалось крошечным, будто петли зловещего ковра. Посмотрела на самый горизонт, где на дюнах перед входом в порт корабли выстраивались в ровные шеренги. И дальше, на покрытые снегом горные пики.
– Азур, а если нет? – громче повторила вопрос Найла.
Но механокардионик сделал вид, что не слышит.

Втаверне воняло горелым маслом, муравьиной кислотой и дешевым пойлом.
За кружкой пива, окутанные клубами табачного дыма, моряки и портовые рабочие обменивались последними новостями: они кричали так громко, будто стояли на разных палубах, а не сидели за одним столом. Почти на всех лицах виднелись отметины Болезни: бляшек с каждого человека хватило бы на небольшого латунного питомца. У некоторых металл покрывал и тыльную сторону ладоней, а костяшки пальцев превратились в железные узелки. В таком случае требовалась изрядная ловкость, чтобы просто поднести стакан или кружку к губам.
Механокардиоников же было только два-три, и все они сидели по отдельности, в стороне.
Почему они предпочитали уединение, Лакруа догадывался, но старался об этом не думать. До последних мгновений жизни человек не знал, умрет он или превратится в механокардионика, и выжившие в конце концов чувствовали себя виноватыми до такой степени, что предпочитали одиночество и не хотели заводить ни с кем дружеских отношений. А люди сторонились слепых и немых сердцеглотов или, в лучшем случае, их жалели.
Однако у Лакруа на возможную жизнь в металлическом обличии были другие планы. Если он выживет, то сплавится со своим кораблем, Бастианом, как полдюжины членов экипажа. Не придется мучиться и искать сердца, металл просто найдет пристанище в металле…
– Муравьиной граппы. Самой лучшей! – сказал он хозяйке таверны, выложившей свой невероятный бюст на стойку. Одну грудь покрывала натертая до блеска латунь, а асимметричный корсаж выставлял ее напоказ как самую сексуальную часть тела.
– Ты один, капитан?
Лакруа ухмыльнулся.
– Если бы. Жду жестяного друга.
Теперь улыбка тронула губы женщины.
– Жаль, ты мне понравился.
– Ты мне тоже!
– Я бы позволила тебе послушать, как бьется сердце в латунной груди.
– Как куранты? – пошутил Лакруа.
Женщина открыла ему бутылку и пошла заигрывать с другим.
Лакруа окинул взглядом таверну и только тогда заметил, что за столиком сидит Азур с какой-то девчонкой.
– А это еще кто? – спросил он, оседлав стул. Найла уставилась на чужака, рука с ложкой замерла в воздухе.
– Меня зовут Найла, а тебе кто разрешил тут сесть?
Лакруа не удостоил ее ответом.
– Ну ты и извращенец, Азур. Ей же лет десять, черт подери!
– Четырнадцать!
– Форточку закрой!
Азура его слова нисколько не смутили.
– У меня есть то, что ты ищешь! – сказал он, а металлический стол перевел вибрации в слова.
Лакруа пристально на него посмотрел. Интересно, куда механокардионик это спрятал? Да куда угодно, хоть в полый живот. Капитан поскреб щетину на подбородке.
– Что ты сказал?
– У-ме-ня-есть-кар-та, – медленно произнес Азур так, что слоги прозвучали будто шесть ударов по столешнице.
– Давай поговорим снаружи.
Найла снова остановила ложку на полпути. Цепочка крепко зажата в кулаке.
– Сначала я доем.
– Ска-жи-что-бы-э-та-тре-кля-та-я-соп-ляч-ка-за-ткну-лась! – сказал на металлоязе Лакруа, и его голос пролетел по цепочке будто пощечина.
– Доедай суп и пойдем, – успокоил ее Азур. А потом повернулся к здоровяку-капитану. – На твоем корабле есть пианола, где мы можем послушать цилиндр?
– Сегодня ночью, в порту!
– А перо и бумага, чтобы записать?
Лакруа разжал ладони. От пальцев до запястья на коже расцвели латунные бляшки.
– Даже если бы я умел писать, то не смог бы удержать перо в руке.
Он посмотрел на девочку.
Найла улыбнулась.
– Говоришь, тебе четырнадцать?
– Почти пятнадцать.
– И ты умеешь писать?
– Я еще и считать умею.

Грохот рухнувшего на палубу железа. Перепуганное хлопанье крыльев.
И больше – ни звука.
Сарган посмотрел на обрубки дымовых труб. Сломанные зубы, торчащие вверх, в темное небо. Разбуженные птицы кружили над кораблем на безопасном расстоянии, ожидая, что произойдет дальше.
Абсолютная тишина.
И только звавший его далекий-далекий голос:
– Саргааааан!
Корабль не двигался. Впервые за долгие недели механизмы молчали.
Сарган перегнулся через фальшборт и посмотрел на дюны у носа корабля. Ровный песок, посеребренный лунным светом.
Каждый шаг доставлял такую боль, что глаза на лоб лезли. Но, может, не все еще кончено? Как-то раз он уже пробовал сбежать с Афритании и знал, что будет непросто. Но все же…
Рухнул на колени. Растянулся на полу, со всего маху ударившись о палубу щекой.

н
а н
а а
н н г а
а а р а
а а а
а С а
а а н н
а а а
г г а а
р р а г
а а н р
С а р г а а а а а н!
а а С
а а а
а а г
р р
г г
а а
н н

Его звал корабль. Он встал на четвереньки, но подняться на ноги не смог. Таинственная сила металла снова прижала его к себе болезненным объятием. Проходя через колено, голос звучал еще настойчивее. Но одновременно чище и прозрачнее. В нем слышался ветер и другие звуки, которых раньше он не замечал.
– Что случилось с (моим) кораблем?
– Скотина, он остановился!

Ы
Т Ы Т Ы должен сделать так, чтобы он
Ы Ы снова отправился в путь!
Т
Ы Ы
Ы Ы
Ы Ы
Ы Ы
Ы Ы
Ы
Ы

Пол отпустил ногу. Теперь Сарган смог подняться, ухватившись за фальшборт. Посмотрел в сторону кормы, окинул взглядом пустыню. Где-то в полумиле по левому борту полыхало пламя пожара. Наверное, там еще один корабль.
С такого расстояния доносился только треск железа, скручивавшегося от огня. И душераздирающие детские стоны в клубах дыма. Как и Афритания, корабль, наверное, направлялся в Мехаратт, чтобы выгрузить в колодцы Внутренних. И теперь они испускали предсмертный вопль среди пламени и ночи.
Корабли ненавидят огонь. И ненавидят молнии, которые часто становятся его причиной.
Как суда ведут себя перед лицом опасности, Сарган не знал. Но на собственной шкуре почувствовал: они могут испытывать страх и тревогу, как зверь, который чует угрозу рыскающего поблизости хищника, надвигающейся грозы или пожара.
Может, у него действительно появился шанс.
Прыгай метров с двадцати и, если не сломаешь себе шею, беги со всех ног. Далеко ли? Отсюда непонятно – слишком темно.
Он усмехнулся про себя. Может, корабль просто оцепенел от страха: увидев, что пламя в нескольких сотнях метров от кормы вздымается все выше, он не прибавил скорости, а поддался панике и встал. Эту догадку подтверждала и неспособность таинственной силы примагничивать металл больше чем на несколько секунд.
Сарган, ковыляя по палубе, запнулся за какие-то железяки. Остановился; в прошлый раз, пытаясь сбежать с Афритании, он не нашел никаких канатов и не представлял, что еще может ему пригодиться. Надо придумать, как смягчить удар о песок, или он переломает ноги. Валявшаяся рядом цепь оказалась слишком короткой и тяжелой. Вдруг среди трухи ему на глаза попалась какая-то тряпка.
Это оказалось намокшее от дождя огромное полотнище – может парус, который использовали как навес от солнца.
Сарган поднял его и проверил на прочность. Ткань вроде крепкая, похоже сгодится. Привязал один край к поручню фальшборта, перекрутил полотнище и бросил вниз. Ударившись о корпус, оно свесилось вдоль левого борта метров на десять-двенадцать, почти до самых колес. Ну уж оттуда он как-нибудь спустится на песок.

От картины, открывшейся перед глазами, у Найлы захватило дух.
Весь порт отливал бледно-зеленым. Такое холодное, зловещее свечение исходило от миллионов светогекконов, спустившихся с корабельных колес. Зверьки вяло ползали по песку в поисках резины: они питались ею и поддерживали шины в рабочем состоянии. У колес каждого корабля – собственный запах, который может поведать о тысяче пересеченных земель.
Гекконов было невероятно много. Отсюда и это бледное, шевелящееся свечение песка.
Пораженная Найла не смогла промолчать:
– Не говорите мне теперь, что гекконы всегда возвращаются на родной корабль!
– Они могут узнать свой из миллиона.
Девочка покачала головой.
– Я не верю. Как это возможно?
– По запаху, – вмешался Лакруа. – Для них свой корабль – как мать.
У причала были пришвартованы маленькие гребни – штук двадцать: рядом с каждым сушились циновки.
Лакруа отвязал два гребня и кинул один канат девочке.
– Умеешь ими управлять? Правая рукоятка – газ, левая – тормоз. Если повернешь обе одновременно – перевернешься.
– А Азур с кем полетит?
– С тобой, красавица. Увидимся у меня на корабле!
– Нам обязательно красть эти штуки?
Лакруа повел плечами.
– Мы их не совсем крадем, просто одалживаем. И потом, от мола до корабля целых полчаса.
Найла снова посмотрела на зеленое, светящееся море. Они вполне могли бы дойти пешком. Ведь гребни раздавят тысячи зверьков.
– Почему мы не можем срезать через пустыню?
Вместо ответа Лакруа вскочил в седло и потянул за рукоятку: моторчик закашлял. С третьей попытки драндулет завелся и поднялся в воздух.

Сарган поискал левой ногой опору, встал на колесо. Постарался найти устойчивое положение. Несколько раз нога соскальзывала, и приходилось начинать все сначала. С третьей попытки он все же смог встать обеими ногами на огромную шину и отпустил мокрое полотнище.
Растирая натруженные руки, посмотрел вниз. По коже пробежал холодок. Он спустился на дюжину метров с помощью паруса, оставалось еще пять – именно такой диаметр у спущенного колеса Афритании.
Присел на корточки. Спина болела невыносимо. В какой-то миг он даже хотел забраться назад, но потом понял – на это просто не хватит сил.
Внизу было намного светлее, чем он думал. И на колесах, и на металле сидели тысячи чешуйчатых зверьков, испускавших зеленоватое свечение. Все еще не остывшая резина прилипала к босым ногам. Местами шины были распороты, рваные края трепыхались на ветру; кое-где каучук покрылся пузырями и шишками. Это светогекконы попали в ловушку из резины.
На его глазах два зверька свалились на песок и тут же поползли вперед, будто ничего не случилось. Почему он так не может?! Сарган почувствовал себя пленником этого куска резины – три шага по колесу, и ты сползаешь вниз, ища руками, за что бы зацепиться.
Если оторвать кусок от полотнища, на котором он сюда спустился, то можно привязать конец к колесу и сбросить вниз: так расстояние до дюны уменьшится еще на несколько метров. Сарган схватил парус, но порвать не смог: из-за воды ткань стала невероятно прочной.
Приуныв, он снова сел на корточки. В задумчивости снял с пояса два кинжала: они лежали в разных отделениях ножен, чтобы лезвия не затупились…
Черт возьми, как это не пришло ему в голову раньше?
Встав на четвереньки, Сарган всадил лезвие глубоко в резину. Едва вытащил и попробовал сделать то же самое левой рукой. Получилось не так хорошо, но достать нож все равно оказалось трудно.
План казался совершенно невероятным, и Сарган сомневался, что у него хватит сил, но попробовать стоило, ведь от этого зависела его жизнь. Он подполз к краю колеса, а когда начал скользить вниз, правой рукой вставил в резину лезвие; потом съехал на нем еще немного, рука распрямилась, и он воткнул второе на уровне левого плеча. С такой отчаянной силой, будто от этого зависела вся его жизнь. Спина болела так, что, казалось, сейчас отвалится. Чуть не плача от напряжения и боли, он попытался вытащить первое лезвие, но нож заскользил вниз, разрезая шину. Прежде чем то же самое произошло и со вторым, Сарган успел спуститься больше чем на метр.
А получается-то все еще лучше, чем он думал! Главное не съезжать слишком быстро. И не дай бог лезвия выскочат из резины.

– Но хоть ты-то мне скажешь, почему мы не можем пойти пешком по песку?
Механокардионик сидел сзади, держась за плечи Найлы. Как странно: ровно наоборот по сравнению с прыжком на парашюте с Кориолана.
– Лакруа – человек пустыни. А моряки суеверны до чертиков. Наступить на светогеккона – плохая примета.
Найла, крепко вцепившаяся в рукоятку колымаги, не поверила своим ушам. Этим гребнем они раздавили уже сотню зверьков и, прежде чем долетят до Бастиана, размажут по песку вдвое больше.
– В смысле, ногами, – поспешил добавить Азур.
– Какого черта ты его оправдываешь? Тебе не кажется, что мы и так уже по уши в дерьме?
Азур промолчал.
В зеленоватом свечении настоящего моря гекконьих лап и хвостов корабли походили на спящих гигантов. Тут были суда на любой вкус: легкие шхуны со сдвоенными колесами и плоским килем, приземистые корабли-цистерны, юркие тартаны с обтекаемым корпусом, каракки, бомбарды, крейсеры, клиперы, корветы, яйцевозы, фрегаты… И куча приспособлений самого разного назначения: чтобы перевозить грузы, ловить рыбу, запускать торпеды, таранить, брать на абордаж, вычерпывать песок. Повсюду, в отблесках первой луны, которая уже поднялась высоко на небе, и второй, только всходившей на востоке и полузакрытой лиловыми тучами, виднелись корпуса, палубы и дымовые трубы.
Пролетев еще немного, они сели рядом с бортом миноносца, грязного от песка и ржавчины. Найла спустилась с гребня сама и помогла Азуру. За их спинами остались две темные дорожки из раздавленных гекконов.
– Это тот корабль? – спросила девочка. Вблизи он выглядел еще более зловещим. А уж как чудовищно вонял…
– Да, Бастиан к вашим услугам, – церемонно ответил капитан, приглашая забраться на борт по штормтрапу.
Заткнув нос, Найла запрокинула голову и посмотрела вверх. Корабль ей не нравился, а его источающий зловоние груз – тем более. Гигантский механокардионик, распятый на дымовых трубах, был погружен в беспокойный сон, его поза выражала покорность судьбе; правый глаз песчаной акулы был все еще открыт и глядел на них настороженно, хотя с тела стекала красноватая жижа.
Азур подтолкнул девочку к лестнице.
– Чем быстрее мы управимся, тем быстрее уйдем отсюда.
– Эта рыбина ведь не умерла, правда?
– Хороший вопрос. Нет, в каком-то смысле она никогда не умрет. Сейчас ее потрошат, а когда живое сердце выпадет на палубу, его отнесут в кардиокомнату.
– А потом?
Азур не понял, к чему относится этот вопрос, и ответил:
– Корабль будет использовать сердце как генератор энергии.
Найла нехотя стала забираться по веревочной лестнице. Лучше не знать, что произойдет с трупом акулы или с ее глазом, когда сердце окажется в недрах корабля. Лишь бы побыстрее отсюда уйти – и все равно, сколько еще светогекконов они раздавят…

Толчки.
Скрежет застопорившегося механизма. И почти сразу – сухой щелчок, словно что-то включилось.
«Господибожемой!»
Лязг приходящих в движение шестеренок.
Колесо завибрировало. Медленно-медленно начало вращаться.
Висевшего на двух ножах Саргана резко сбросило вниз на пару метров. Левый кинжал тут же выскользнул из ладони. Теперь Сарган болтался в воздухе на одной руке под дождем из песка и светогекконов. Вставленное в резину лезвие опасно наклонилось.
Нужно прыгать.
Сейчас же!

– Ну, где он у тебя?
Азур жестом попросил издавать меньше вибраций – именно это означало для него тишину. Механокардионик чувствовал, как пульсируют сердца – собственное, Найлы, Лакруа и акулье – будто все они лежали у него в руке.
Маленькую каюту капитана освещала только керосиновая лампа.
Незаправленная койка, кожаное кресло со старой подушкой и крошечный письменный стол с откидной крышкой, набитый полупустыми бутылками. В углу – маленькая пианола-органчик с трубами.
– Садись за стол, – сказал капитан Найле. – Где-то у меня должны быть перо и бумага.
Подойдя к пианоле, механокардионик провел костяшками пальцев по трубам. Бутылки в другом конце каюты забренчали.
Пожимая плечами, Лакруа резко обернулся.
– Акустика – уж какая есть.
– Бутылок… слишком много. Возьми в руки все, кроме трех, – корабль переводил каждую вибрацию Азура на понятный людям язык.
Капитан с сомнением поморщился.
– Их семь, да?
– Как ты это сделала, черт тебя дери? – проворчал Лакруа, увидев, что Найла нашла перо в ящике стола и достала сверток карт из большого кожаного тубуса.
– Пусть Найла сядет рядом с твоими ликерами, а ты возьми в руки четыре бутылки и заверни их во что-нибудь, – с этими словами Азур достал цилиндр с дырочками из полости в руке и вставил в пианолу. – Там всего 999 слов, так что слушайте внимательно.
– Девочка запишет их сразу же? – спросил сидевший на незаправленной койке Лакруа, разворачивая одну из карт. Никаких особых планов на вечер у него не было, капитан просто хотел узнать, сколько ему придется сидеть в собственной каюте, не имея возможности приложиться к бутылке.
Азур не удостоил его ответом. Нащупал рукоятку пианолы и начал медленно ее крутить.

Колесо вращалось все быстрее.
Сжав зубы, Сарган закрыл глаза и прыгнул…

Механокардионик отрыл люк и понюхал воздух. Почувствовал запах рваных туч под кораблем: воняло горелым маслом, водяным паром и пеплом, частички которого летали в воздухе. В отверстие люка небо напоминало прозрачную клеточку, подкрашенную снизу красной паприкой дюн.
Песок, песок, песок… До самого горизонта. Механокардионик знал, что под ним – бесконечные дюны, хотя в физическом смысле видеть их, конечно, не мог.
Закрыл люк, будто кастрюлю с супом, оставив небольшой зазор, и проверил, все ли готовы к прыжку. Первые цели появились в зоне видимости, каждый механокардионик уже закрепил парашют и держал в руках два огромных джутовых мешка. Старший раздал сердца, железные тела положили их на место, засунув в рот, как старую вставную челюсть. Кто два, кто три, а кто – только одно.
Старый металл трюма, как обычно, вонял гнилыми сливами.
Под ними, обласканный закатными лучами, стоял корабль. Точнее, останки корабля . Куски корпуса были разбросаны на несколько миль. Некоторые в агонии бились на песке, а другие, охваченные огнем, все еще держались на ступицах колес.
– Все готовы? – спросил он товарищей.
Полдюжины механокардиоников открыли люки. Раскаленный воздух заполнил трюм.
Их задание – спуститься на обломки и захватить в свои мешки как можно больше Внутренних. Внутренних и сердец. Без них старый корабль не сможет летать…
Механокардионик, старший помощник на Мизерабле, высунул ноги из люка, скрестил руки на груди и громко крикнул: «ПОШЕЛ!»
Сжав зубы, закрыл глаза и прыгнул…

Цилиндр замолчал.
Лакруа инстинктивно ткнул пальцем в карту и тут же отдернул руку, будто в этой точке пергамент обжигал. «Но это невозможно!» Там только горы и вечные снега, тысячеметровые вершины и тысячелетние льды.
Нужно немедленно выпить. Лакруа поднес бутылку к губам и отхлебнул. Вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел сначала на Азура, потом на девочку.
– Читай, что записала!
Найла подчинилась.
Инструкция из 999 слов вела точно туда, куда указал пальцем Лакруа.
– Но это просто невозможно!
– Почему же? – поинтересовался Азур, прочитавший мысли капитана. – Если хорошенько подумать, то более очевидного укрытия в этом мире просто нет. На горы не сможет забраться ни один корабль на колесах. А сам Мизерабль попадает в свое гнездо на вершине без проблем.
– Звучит не больно-то убедительно.
– Не больно-то убедительно? Пфф, – вмешалась Найла. – Это ведь так логично!
– А тебя вообще никто не спрашивал! – оборвал ее Лакруа. Потом повернулся к механокардионику. – Дорог на гору нет, склоны очень крутые, везде навалены мертвые и умирающие корабли. Не говоря о том, что на такую высоту никакой аэрогребень не поднимется.
Азур тряхнул головой: звуки и вибрации механической пианолы пробрали его до печенок. Да, Лакруа прав, в гнезде напасть на Мизерабль невозможно, хотя именно там он наиболее уязвим.
– Но мы должны как-то до него добраться! – снова встряла Найла. – Давайте просто выманим его вниз.
Лакруа взглядом метнул в нее молнию, но ограничился только тем, что еще раз отхлебнул из горлышка. Рыгнул.
– Не расскажешь, как это сделать, раз такая умная? – спросил он не на металлоязе, а обычным голосом, громко обращаясь только к ней.
Но Найла ответила на языке, понятном Азуру.
– Вы вроде говорили, что эта штука не может летать без Внутренних и сердец. Чтобы проще было взять корабли на абордаж, он разрезает их молниями.
– И что?
Девочка жестом попросила не торопиться.
– Нападем на него, когда он будет забирать добычу. Тогда ему точно придется снизиться, а может, даже сесть!
Азур кивнул.
– Найла права. Где был Бастиан, когда его атаковали?
– В полутора днях пути от Мехаратта. В разгар чудовищной грозы этот бес вылез из туч и разрезал мой корабль молнией!
Найла встала.
– Чего мы ждем?
– В трюмах слишком много добычи, корабль не сможет идти быстро. Сначала нужно произвести разгрузку. Да и Бастиану нужен отдых. А прежде всего – сердце акулы!
– Когда мы отправляемся? – потребовал ответа Азур.
Лакруа снова приложился к бутылке, постепенно принимая привычный для всех вид пьяного, кое-где изъеденного ржавчиной капитана.
– На заре! Я разбужу припаянных к Бастиану механокардиоников – мой маленький экипаж – и прикажу пошевеливаться, чтобы выгрузить как можно больше добычи. А вы пока прогуляйтесь по ночному Мехаратту!

Сарган открыл глаза и уставился в темноту над головой. Еще несколько секунд, подумал он, и его жизнь окончательно оборвется.
Но вдруг все замерло. Только где-то высоко-высоко, за осями колес, виднелось зеленоватое свечение гекконов.
Афритания снова стояла, будто уснув на ходу. Саргана не раздавило: такая, видно, у него судьба – швыряет из стороны в сторону, но смертельный удар пока не наносит.
Он жив. Но радоваться рано.
Ощупав все тело, Сарган понял, что ничего не сломал. Ни руки, ни ноги, ни шею… Он даже и не надеялся, что песок настолько смягчит удар. Теперь все зависит только от него.
Перекатился на бок. Голова кружилась; Сарган встал на четвереньки, уперся лбом в песок; еще через несколько минут смог все-таки подняться на ноги.
Доковылял до колеса, под которое чуть не попал, и прислонился к нему. Почувствовал, как по бедру стекает какая-то жидкость – может, он слишком рано решил, что легко отделался? Потрогал ногу. Поднес пальцы к носу. Хотя можно было и не нюхать. Это не кровь, а останки геккона, гаснувшие в ладони.
Сарган оставил за спиной огромное колесо и, прихрамывая, поспешил убраться из-под корабля. Выйдя на посеребренный лунным светом песок, направился к охваченному пожаром судну неподалеку.
Вокруг ног закручивались песчаные вихри; ветер раздавал такие оплеухи, что то и дело приходилось зажмуриваться.
Сарган обернулся. С одной из палуб носовой части за ним наблюдала прозрачная фигура, окутанная светящимся дымом. Силуэт поднял единственную руку, будто звал Саргана назад.
Но он пошел дальше.
Корма этого корабля была охвачена пламенем, языки которого лизали ночное небо. Детского плача больше не слышно – успокоенный ветром, он сменился изысканной литанией дискантов. Но пройдя еще немного, Сарган перестал слышать и ее. Огонь немного присмирел.
На сотню метров от пожара по песку разбросало всевозможные осколки; в свете луны виднелись гигантские секции, колеса и обломки поменьше, куски искореженного железа, изувеченных решетчатых башен, колючие клубки тросов. Сарган споткнулся, пробираясь между ними. Потрогал рукой. Все они были теплыми и изогнутыми от жара, но не горели – наверное потому, что взрыв отбросил их далеко от остова.
Еще чуть впереди алое пламя пожирало огромный осколок – центральную секцию корабля.
Сарган остановился: слишком сильный жар, ближе не подойдешь. Поднял глаза к небу: почти над самой головой, как бледные, изношенные хрящи, горели две луны Мира9 из трех – карминовая и серая.
Вдруг справа что-то загрохотало.
Вздрогнув, Сарган спрятался за кучей обломков.

Глухой удар, а потом шлепок от падения чего-то тяжелого и мокрого.
Все трое уставились на потолок.
– Что это было? – едва выдавила перепуганная Найла.
Лакруа открыл дверь и высунулся наружу.
– Это с верхней палубы, – он вернулся в каюту и бросил взгляд на девочку.
– Чего ты так на меня смотришь?
Капитан пожевал губами:
– Это сердце акулы. Пойдем посмотрим, а то его скоро оттащат вниз.

Механокардионик Билал, старший помощник на Мизерабле, завязал мешок и забросил его за плечи. Не прошло и четверти часа, как он наполнил второй.
Они орудовали на маленькой пескокопалке: всего двадцать шесть колес, человек десять экипажа и полдюжины Внутренних. Механокардионики кинулись на корабль с вершины дюны, пока тот отчаянно пытался встать носом против ветра, чтобы избежать ярости разразившейся бури. Пескокопалку даже не пришлось разрезать надвое, хватило точечного удара молнией в машинное отделение, от которого взорвались котлы и в борту образовалась огромная пробоина.
Так корабль стал легкой добычей, можно было спокойно начинать абордаж. Атакуя с дюны.
Дойдя до люка рубки, Билал два раза ударил кулаком по металлу: звал своих товарищей, рыскавших в трюмах. Бросил мешок за борт, рядом с другими, и присел на корточки, чтобы проверить карту. Теперь на закуску самое вкусное. Но и самое сложное – чертовски сложное.
Билал бросил взгляд на пустыню. Лунный свет серебрил песок, на севере во мраке пылали два пожара, в паре миль друг от друга. На каждый из остовов Билал отправил по три механокардионика и назначил местом сбора борт восточного корабля. Сомнений почти не было, но он решил еще раз проверить карту, на которой стояли крестики. Да, это тот самый корабль – невиданно большая добыча: на левиафане с девятью тысячами колес можно будет собрать, наверное, тысячи три сердец и тысячи полторы Внутренних. Судно следовало в Мехаратт, Мизерабль напал на его след еще десять дней назад и вот уже четверо суток отсекал от судна куски, чтобы облегчить абордаж. После каждого удара молнии они отмечали местоположение отвалившихся частей и курс корабля.
Механокардионики знали, что Афритания уже почти выпотрошена, но все равно не рискнули пролететь над ней в ясном небе, чтобы оценить повреждения. Они слышали громкие стоны раненых сердец в предсмертной агонии и были готовы на что угодно, лишь бы прибрать к рукам такую добычу.
Билал еще раз ударил по крышке люка. На всем корабле они нашли только два полуобугленных тела юнг, убитых молнией; больше – ни одного человека, ни одного живого сердца. Что же до Внутренних, то стоило только выпустить их из металла, как они, оторванные от естественной среды обитания, стали послушнее ягнят.
Подойдя к фальшборту, механокардионик посмотрел вниз, на сваленные с правой стороны мешки. Пересчитал: пять штук. Значит, как минимум столько же Внутренних.
– Пора уходить! – свирепо прорычал он на металлоязе. – ЭЙ ВЫ, ТАМ ВНИЗУ, ПОТОРОПИТЕСЬ!

Найла заглянула в ведро последней, хотя с радостью бы без этого обошлась. Она чуть не поскользнулась на залитой кровью палубе. Повсюду – ошметки потрохов, за борт стекает густая жижа. Вонь стояла просто невыносимая. Но вид сердца, размером с арбуз, был еще ужаснее, чем исходящий смрад: оно пульсировало на дне ведра, выплевывая красноватую гадость. Как вытащенный из воды гигантский моллюск.
– Что вы с ним сделаете? – спросила Найла, прикрывая нос рукой: так хоть воняло поменьше.
– Отдадим его Бастиану. Большая удача, когда корабль отправляется в путь со свежим сердцем в трюме. Теперь он помчится куда быстрее.
Немного отойдя от ведра, Найла посмотрела на тело акулы. Пара упавших с него теплых капель угодила ей в волосы.

Рядом кто-то есть.
Сарган спрятался за огромным обломком киля.
Незнакомец приближался, со скрежетом переставляя ноги. Сарган задержал дыхание, с ужасом понимая, что выдать его может один-единственный удар сердца.
Прислушался.
Откуда-то доносился стон.
Песок шуршал под железными ногами. Существо направлялось прямо к нему.
И снова стенание.
Выглянув из укрытия, Сарган посмотрел перед собой, в лабиринт глазированных лунным светом осколков.
Кто-то лежит. Башмак разорван. Кожа на пальце белая, как вареная рыба.
Сарган увидел, как механокардионик наклонился над распластанным телом и потащил по песку. Перевернул на спину и скрылся за ступицей колеса.
Через пару секунд раздался душераздирающий крик. Металлическое существо выпрямилось, запрокинуло голову и проглотило сердце целиком.
Чуть живой от страха, Сарган снова спрятался за куском железа и вжался в теплый металл. Закрыл глаза, сглотнул.
Совсем рядом механокардионики! Может один, может два. Пришли за сердцами раненых. Но скоро они заметят, что задолго до них здесь похозяйничал пожар.
Сарган постарался успокоиться.
Перед ним появилась прозрачная фигура. Посмотрела на него. Вытянула руку.
Похолодев, Сарган отполз назад. Он впервые увидел Внутреннего так близко: они, оказывается, совсем не такие, какими он их себе представлял. Существо окутывал едкий дым тысячи костров и одновременно омывали реки слез.
Внутренний нисколько не боялся человека – он приблизился к Саргану и кинул в него песком.
А потом взлетел, затерявшись между обломками.

– Вот он!
Существо попыталось укрыться в корабле. Через пробоины. Пока Внутренний касается металла, у него есть шансы выжить. Хоть и небольшие.
Билал подобрал острый осколок, взвесил в руке и решительно направился к килю пескокопалки.
Промазать невозможно.
Окутанное дымом существо попыталось спрятаться за фальшбортом батарейной палубы, но ветер сдул его вниз, распластав по борту.
Механокардионик остановился, расставил ноги и замахнулся, отклонившись назад.
Сидящая на стене бабочка с расправленными крыльями. 
Пли!
Облако дыма, искры. Железяка ударилась о металлический киль, обмякшая фигура сползла в песок.
Одна капля. Две… Высоко-высоко в небе тучи закрыли обе луны. Полил дождь.
Билал заметил второго механокардионика с джутовым мешком.
– Вот ты где! – крикнул он и подошел к товарищу. – Мы здесь закончили, можем уходить.

На нижнюю палубу они возвращались под проливным дождем. На востоке вставала черно-серая заря.
За ночь никто не сомкнул глаз, и Бастиан, казалось, тоже не находил себе места. Корабль гудел от хлеставших со всех сторон капель.
– Ну хоть палубы будут почище, – заметил Лакруа, на минуту оторвавшись от бутылки.
Присевший рядом с койкой Азур рассеянно кивнул.
Из-за грозы разгрузка замедлилась, но грохот снаружи и внутри стал еще оглушительнее. Найла слушала доносившие из недр корабля удары и время от времени бросала мрачные взгляды на капитана. Она очень устала и хотела только, чтобы все это побыстрее закончилось.
Положив голову на руки, девочка задремала на письменном столе. Убаюканная ливнем.
Вдруг повисла тишина. Ни звука вокруг.
Найла открыла глаза и подняла голову. Сколько она проспала? 
Через стекло иллюминатора пробивался свет зари. Доносились далекие голоса и скрежет цепей.
Потом Найла услышала. Приглушенное, ровное биение.
Встала из-за стола. Раскинув ноги и открыв рот, на койке спал Лакруа с бутылкой муравьиной граппы в руке; у его ног на полу, скрючившись, лежал Азур.
Найла прислушалась к пульсированию сердца и поняла, что Бастиан вконец измучился и уснул.
Девочка тихонько открыла дверь каюты и поднялась на верхнюю палубу. Дождь закончился, дул свежий ветерок. В порту кипела работа. На молу, рядом с кораблем, высились три башни ящиков, связанных цепями; на каждой висел замок. Положив ладони на фальшборт, Найла повернулась к корме: семитонный, гниющий, выпотрошенный труп акулы лежал на прежнем месте, но теперь сверкал отполированной дождем чешуей. Глаз рыбины затянуло пленкой. Даже воняло поменьше. Девочка глянула на дымовые трубы: цепи болтались, огромный механокардионик исчез…
– Что ты делаешь тут одна? – пронеслось по поручню фальшборта.
Она повернулась.
Азур смотрел  на деревянные ящики на пристани.
– Тебе не кажется, что нам пора отчаливать? – спросила Найла.
Слепыми глазами механокардионик обвел весь порт; швартовка не останавливалась и ночью. Теперь, к рассвету, вереница судов, ожидающих разрешения войти в Мехаратт, растянулась уже на несколько миль.
– Бастиан все еще спит. Он сам решит, когда нам отправляться.
Девочка кивнула: Азур как всегда прав.
– Нам удастся захватить летающий корабль, как по-твоему? – осмелилась спросить Найла.
– Я думал, ты просто хочешь его сбить, – улыбка недоумения пролетела по металлу.
– Хочу, да. А куда подевался гигант с дымоходов?
– Механокардионик, скорей всего, на нижних палубах. Ему тоже нужно отдохнуть, он ведь выгрузил все эти ящики.
– Хочешь сказать…
– Да, в распоряжении Лакруа есть только огромный механокардионик. Он состоит из спаянных друг с другом выживших членов экипажа.
Найла посмотрела на серое небо; теперь пришло время задать давно мучивший ее вопрос.
– Сколько сердец у тебя осталось?
Азур оторвал ладони от поручня.
– Отвечай!
– Два. Но я всегда могу поймать акулу.
– Два вместе с моим?
– Два вместе с сердцем Лакруа.

Билал привязал последний мешок к толстой пеньковой веревке метров тридцать длиной. Вокруг поодиночке бродили товарищи; он спустился с дюны и обошел все мешки, один за другим: стоило поднести пламя к джуту, как мешок изворачивался – его содержимое пыталось отодвинуться от жара. Одна искорка – и прощай вся добыча: гроздья мешков с Внутренними вспыхнут как диадема из маленьких солнц.
Небо на востоке зарделось зарей.
Билал поднял голову.
Они управились вовремя, но Мизерабль почему-то не видно.
На песке лежало девятнадцать мешков – как и ожидалась, добыча отличная. Правда, сердец нашли всего три, да и то одно перестало биться, стоило механокардионику его проглотить.
В сотне метров от них дымился корабль, источая чудовищный смрад горячего масла и вареной плоти. Только шины еще продолжали гореть.

Подняв голову, Сарган вгляделся в огни лагеря механокардиоников. Как же их много! Нужно убираться отсюда, пока не поздно. Уставшие механокардионики будто чего-то ждали. Медленно кружили среди дымящихся обломков, не останавливаясь ни на минуту, как сердце, не знающее покоя.
Кстати, о сердцах. Сколько их может вместить в себя это существо? Говорят, не больше двенадцати, иначе корпус становится слишком тяжелым, и механокардионика ждет неминуемая смерть.
В темноте и дыму видно было плохо, но Сарган сумел пересчитать мешки на песке. Будто приготовленные для погрузки на борт проходящего корабля. В каждом – одно или два существа, летучих, как кишечный газ, и ценных, как мечты или мысли. Отличная добыча для любого корабля, кому бы она ни предназначалась. Перед грозой на горизонте маячила парочка судов, соревновавшихся в скорости: кто первым доплывет до Мехаратта, получит более выгодное место в шеренге на входе в порт.
Сарган обернулся. На западе небо все еще оставалось темным, покрытым рябью тучек. А под ним пустыня – бесплодная, бескрайняя, из неотличимых друг от друга дюн.

Бастиан был настоящим бесом. И несся по пустыне как угорелый.
Найла стояла на батарейной палубе, изо всех сил вцепившись в поручни: ее так подкидывало, что ноги отрывались от пола. Находиться на верхней палубе вообще было невозможно – того и гляди, вылетишь за борт. Никогда в своей жизни девочка не видела, чтобы корабль набирал такой ход, ничего подобного не случалось даже в гонках бригантин.
Подпрыгивая на каждом ухабе, она ежеминутно рисковала прикусить язык, а спина молила о пощаде.
Цепи скрежетали, ветер завывал.
Лакруа, стоявший на носу, с мерзкой усмешкой послал девочке воздушный поцелуй и прокричал: «АКУУУУЛЬЕЕЕЕЕ СЕРДЦЕЕЕЕ!» Капитан явно наслаждался бьющим в лицо ветром. Чтобы не вывалиться за борт, он не только вцепился в релинг, но и обмотал себя канатом, конец которого привязал к огромному кольцу, вделанному в палубу. Азуру же пришлось уйти внутрь, где было безопаснее.
Ощущение, будто сидишь верхом на ржавоеде, когда он выстреливает железяками.
Вцепившаяся в фальшборт Найла задумалась: может, на Бастиане нет никаких флагов, потому что они все равно будут сорваны ветром? И еще – этот корабль что, всегда носится с такой скоростью? Хотя после ливня песок был сырой и плотный, на палубы из-под колес летело все подряд: перегной, галька, перемолотые кусты, насекомые размером с фасолины.
Через полчаса девочка ушла в рубку, с ног до головы осыпанная песком. Азур стоял на коленях, согнувшись от корабельной болезни.
– Не хочешь пойти на палубу?
Механокардионик не ответил, только посмотрел на нее необычно большими, выразительными глазами.
Его, наверное, тошнит не от сумасшедшей скорости, а от сильнейших вибраций, сотрясающих корабль каждый раз, когда тот подскакивает на ямах.
Цепи, болтавшиеся на дымоходах, оглушительно гремели.
– Я могу тебе хоть чем-нибудь помочь? – в отчаянии спросила Найла, не представляя, что она может сделать.
Механокардионика чуть не вырвало: он прижался к полу лбом.
Если Азура вырвет сердцем… Найла сомневалась, что сможет засунуть его обратно – в рот или в живот механокардионика. А что станет с ней, если Азур умрет и оставит ее одну с этим пьянчугой Лакруа на его разваливающемся корабле – полном отражении своего капитана.
В рубке дрожали стены, и Найла тоже почувствовала себя плохо. Летевший из-под колес песок засыпал ее с ног до головы. Открыв люк, она вернулась на палубу.
Ветер задул с такой силой, что девочка пошатнулась. Ухватившись за фальшборт, она пошла на нос корабля. Нужно поговорить с Лакруа.
Сколько еще Бастиан будет нестись с такой скоростью?
Акулий труп был выброшен сразу, как только они вышли из порта; став легче на семь тон, корабль словно обрел крылья. Но долго это продолжаться не может: если Бастиан не замедлит ход, они не доедут до места назначения – развалятся на куски. Не говоря уже о том, что Азур…
– Лакруа! – позвала девочка.
Капитан не услышал.
– ЛАКРУАААААА!
Вдруг взорвалось колесо: ошметки изношенной резины шлепались на палубу, будто раздавая ей оплеухи. И как только ветру, заключившему союз с несущимся на всех парах кораблем, удавалось превращать каждый звук в звонкую пощечину?
Бастиан сбавил ход на несколько узлов. Этого хватило, чтобы Лакруа услышал кричавшую Найлу и, развязав канат, пошел ей навстречу.
– Чего надо? – не очень-то вежливо спросил он, подойдя ближе.
– Нельзя сделать как-нибудь так, чтобы мы ехали не с такой безумной скоростью?
Опять эта грязноватая ухмылочка, искривившая и кожу, и металл лица:
– Нет, нельзя. Я не могу ничего приказать Бастиану теперь, когда в машинном отделении лежит этот чертов динамит.
– Но мы же разобьемся!
– Ха, тебя что, так перепугало взорвавшееся колесо? Мой корабль создан не для того, чтобы тащиться как черепаха. Он пойдет медленнее, тогда когда сам этого захочет.
Найла предприняла еще одну попытку. Что бы она ни говорила, все было впустую. Лакруа и слушать ее не собирался.
– Азура вырвет единственным сердцем…
Лакруа пожал плечами:
– Это его проблемы.
Кустов и камней под колесами становилось все меньше. Равнина заканчивалась, начиналась пустыня.
– У него голосовая карта, а у меня запись, которую ты, между прочим, даже прочитать не можешь… – Найла сделала паузу, чтобы угроза прозвучала весомее. – Замедли эту штуку, или мы выпрыгнем за борт!

Билал опустил фонокль и вслушался в небо невооруженным ухом. До самого горизонта – ничего, нет даже облаков, которые отделали бы под мрамор эту ослепительную перевернутую пустыню. За несколько часов от ночной грозы не осталось даже завитка водяного пара.
Механокардионик перевел ухо на раскаленные солнцем железные тела товарищей, громоздившиеся друг на друге. Под ними – три колеблющихся колеса. В ожидании.
Может, лучше залезть внутрь этой конструкции, спрятавшись в тени?
Прежде чем забраться на колеса, двое механокардиоников прикрепили к своим корпусам трос, к которому были привязаны мешки. Одно слово старшего помощника – и они потащат добычу куда нужно, хоть до самого подножия гор.
Билал прислушался к дюнам: птичий помет, корабельные испражнения, запах гнилых слив и масла.
На севере, в нескольких милях отсюда, пустыня становилась ровной и твердой, как мраморная плита, покрытая тонким слоем перегноя и галькой; эта бесконечная равнина с редкими, чахлыми кустиками, где свистел ветер, перекатывая высохшие фекалии кораблей, была любимым местом для соревнований судов и суденышек. А от вида возвышающихся на горизонте гор, окутанных сверкающими грозовыми тучами и вечными льдами, захватывало дух.
Мехаратт стоял у подножия хребта: последний бастион пустыни перед безжизненными камнями и безымянными тропинками. Внизу склоны опоясывало кольцо ржавых обломков, сотен, а может, и тысяч остовов кораблей, которые много веков назад пришли сюда, чтобы умереть между стремнинами и гротами. Они так и лежали здесь, наваленные друг на друга, перевернутые вверх облезлыми ступицами. Засыпанные обвалами, исхлестанные ливнями. Побежденные в гонках, поставленные на кон и проигранные капитанами. Дерзнувшие подняться на горы и не сумевшие спуститься вниз. Брошенные. Больные и осмеянные. Корабли-негодяи, корабли-неудачники. И корабли-самоубийцы.
На многие мили равнину покрывало острое ржавое железо. Кислые пары, черные отходы. Горелое масло и разлагающиеся сердца. Насекомые и свернувшаяся кровь.
Билал залез в нагромождение механокардиоников, закрыл глаза и приказал трогаться в путь.

Дюна!
Бастиан задрал нос, дюжина колес повисла в воздухе; перемахнув через верхушку песчаной стены, он тяжело опустился на землю.
Под градом камней и обломков Найла и Лакруа не удержались на ногах. Девочка ударилась затылком о фальшборт и съехала на палубу вверх тормашками. Обрубок дымовой трубы вместе с цепями вылетел за борт.
В воздухе заклубились пыль и песчинки. Ядовитое облако шафранного цвета.
Найла закашлялась, сплюнула и перекатилась на живот, вцепившись рукой в перила. Лакруа исчез.
Поискала его глазами на носу и на корме. Капитана нигде нет.
Она вскочила на ноги:
– ЛАКРУА!
Корабль замедлил ход. Было тихо, если не считать свистящего ветра и лязга искореженного железа.
– ЛАКРУАААААА!
Внезапно повисла тишина, и Найла вдруг во второй раз услышала.
Беспокойное биение.
Акульего сердца.
Казалось, что оно пульсировало прямо у нее в груди.
Девочка снова закашлялась.

А А
У У
Р Р
К К
А А
Л
А А
К К
Р Р
У У
А А

Встревоженный Бастиан искал своего капитана.
Еще сильнее сбросил скорость.
По палубе, широко расставляя ноги, ковылял Азур. Найла пошла ему навстречу.
– Где Лакруа?
Механокардионик многозначительно обвел глазами пустыню. Потом положил обе руки на поручень и выразил то же самое словами:
– Он вылетел за борт. Я видел. – Азур выпрямил спину. – Теперь капитан Бастиана – ты!

Проклиная свое любопытство, Сарган опустился на песок. За механокардиониками ему ни за что не угнаться, особенно на спуске, хоть мешки и тормозят движение. Лег на спину на верхушке дюны и закрыл глаза. Как горячими головешками, кожу прижигало солнечными лучами; прежде чем Сарган успеет найти укрытие в тени, солнце поджарит его на медленном огне и обдерет шкуру живьем.
Может, вернуться к обломкам, спрятаться между раскаленными листами железа, подождать до наступления ночи, а потом отправиться в путь? Он открыл глаза и посмотрел на свои пальцы.
Тогда-то Сарган и увидел его.
Казалось, это просто облако пара, которое колышут струи раскаленного воздуха, поднимающиеся от земли. Но у него было две руки и две ноги. И существу, похоже, тоже было очень плохо.
Оно упало на песок.
Страдало существо не от жары и, тем более, не от жажды.
Сарган вытащил оставшийся нож и бросил ему.
– Больше ничего железного у меня нет, – сказал он.
Подобрав лезвие, Внутренний сделал глоток: от касания с металлом ему полегчало.
– Не преследуй меня, – попросил Сарган. – Одного ножа тебе не хватит, чтобы выжить. Возвращайся на остов своего корабля.
Существо показало на поднимавшийся из-за дюны дым. Сарган потер глаза – наверное, обломки отсюда просто не видно.
– Там твой корабль?
Внутренний поднес сложенные ковшичком руки ко рту.
– Вода? У тебя есть вода?
Прозрачный силуэт кивнул.

– Я понятия не имею, как управлять кораблем!
– Почувствуй его.
Найла посмотрела на пустыню. Бастиан замедлил ход настолько, что можно было спокойно стоять на палубе, разглядывать дюны и не бояться каждую секунду свалиться за борт. Они с Азуром решили подняться на верхнюю палубу, чтобы насладиться видом и свежим ветром.
– Кого «его», черт подери?
– Корабль. Почувствуй сердце Бастиана. Подстройся под его ритм.
Девочка уставилась на механокардионика. Почему ей стало тяжело дышать?
– Отлично.
– Что «отлично»? – Найла ощутила, как сердце корабля стучит у нее в груди.
– У тебя хорошо получается.
Бастиан пошел еще медленнее.
– Что с ним происходит?
С носа на нее смотрели два механокардионика.
– Чего уставились? – проорала Найла. – Занимайтесь своей работой!
Глянула на небо. Сгусток туч цвета спелого сыра. И что-то над ним.
Зажмурилась. Как назло, нет бинокля. Наверное, она единственный капитан Мира9 без подзорной трубы: найденную на гребне девочка оставила в Мехаратте. Найла сбежала по лестнице на нижнюю палубу, влетела в каюту Лакруа и схватила бинокль.
Когда девочка вернулась наверх, ветер свистел со страшной силой. Вокруг корпуса поднялись песчаные вихри.
– Буря, – сказал Азур, услышавший, что девочка вернулась. – Началась внезапно.
Корабль…
– Почему мы остановились? – Бинокль можно было просто выбросить за борт.
– Надо уходить с палубы!
Еще чего не хватало! Пусть механокардионик прячется в каюте, она будет стоять здесь.
– Ты иди, а я останусь с Бастианом! – прокричала Найла, чтобы Азур услышал ее в поднявшейся песчаной буре, хотя повышать голос было незачем.
Сердце! 
Пропустило удар. Девочка положила руки на грудь: почувствовала, как оно снова заколотилось. До крови прикусила губу.
Корабль испугался.
– А ну-ка, прекрати! – громко приказала ему Найла, сплевывая капельки крови в песок.
В трюмах с грохотом заурчали кишки корабля. Бастиан завибрировал, послышался громкий выхлоп. И что-то вывалилось в песок.
Завоняло гнилыми сливами.
Найла посмотрела на затуманенный песком солнечный диск.
Молния. И сразу же – раскат грома. Скрежет раздираемых листов. Треск, удары. Огромный кусок трубы, осыпая палубу ржавыми осколками, рухнул вниз.
Песок на губах Найлы передал ей внезапную панику корабля и боль раненого металла. Девочка рванула вниз по лестнице и, открывая люк рубки, увидела, как темная туча закрывает солнце.
Небо изрезано лезвиями молний.
Пахнет озоном.
И дымом. С кормы.
Зайдя в рубку, Найла прижала люк спиной.
– Это он! – ледяным голосом сказал ей Азур. – Мизерабль сделает так, что мы больше не сможем двигаться, и пришлет сюда механокардиоников, которые вырвут нам сердца.
Найла швырнула подзорную трубу в стену с такой силой, что та разлетелась на тысячу осколков.
– Ты же один из них, да? Из экипажа Мизерабля?
Азур промолчал; в его ушах все еще отдавался вибрацией звон разбитого стекла.
– Отвечай, придурок! Ты с этой летающей гадины, да?
Механокардионик всхлипнул:
– Да, с Мизерабля!
Найла почувствовала, что каждый мускул у нее обмяк, как песчинка, которая не смогла удержаться на дюне и скатилась к ее подножию. Девочка не находила слов.
– И как эта хрень летает?
– Похищает Внутренних с других кораблей. И сердца, которые позволяют ей добираться до гнезда и маневрировать во время грозы.
Весь корпус раненого Бастиана жалобно скрипел.
– Ты же член его экипажа, разрази тебя гром! Почему ты так хочешь убить свой корабль? Что он тебе сделал? – Найла не сумела справиться с яростью, хоть и не знала, на кого ее обрушить: на летающий корабль, на Азура, на Бастиана, который был настолько парализован ужасом, что не мог защитить собственного капитана.
Механокардионик промолчал.
Раздался страшный грохот. Найла едва удержалась на ногах.
– Сколько у нас времени?
– Несколько минут. Часов… Мизерабль чувствует биение наших сердец. Знает, что, застряв среди дюн, долго мы не протянем.
Девочка посмотрела в иллюминатор; песчаная буря превратила день в ночь.
– Он приземлится на дюны?
– Мизерабль садится только в своем гнезде. Поэтому мне и нужна была карта, записанная на голосовом цилиндре. Чтобы узнать, где укрытие.
– Ты же был членом его экипажа, как ты мог не знать, где гнездо? – изумилась Найла.
– Корабль отбирает наши сердца во время полета, – склонил голову механокардионик. – А возвращает только за несколько секунд до прыжка с парашютом. Там, в небе, мы не живые. На Мизерабле живых нет…

Вода! 

Сарган припал губами к краю старой ржавой бочки и поднял голову, только когда понял, что больше не сможет выпить ни капли.
Вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на Внутреннего.
– Здесь еще кто-нибудь из твоих остался?
Существо не сомневалось, что человек служил на корабле и знает металлояз, поэтому жестом попросило выстучать слова на железе. Сарган повторил вопрос костяшками пальцев.
– Нет.
– Тебя не забрали?
– Нет.
Говорить с Внутренним было очень непривычно: силуэт дрожал, как облако пара на блестящем металле.
– Ну, пойдем.
Внутренний повел Саргана по лабиринту обломков; несколько раз пришлось пригнуться, чтобы не удариться о свисающие железяки, а потом пройти по огромному сваленному на песок полотнищу. Из песка одним боком торчала огромная горелка, к которой был прикреплен газовый баллон с краником, а рядом змеились веревки, тянущиеся до парусины.
– Просто открой клапан, – выстучало существо по торчавшему из песка куску металла.
– Может, баллон и не полный, – Сарган попробовал сдвинуть его ногой, но не смог. Он разговаривал не столько с существом, сколько сам с собой. Но теперь поискал кусок железа, на котором выстучал. – Можно попробовать.
– Я заберусь в баллон. Какое-то время мы с газом сможем держать эту штуку в воздухе.
Сарган поискал глазами корзину. Она лежала неподалеку, прикрепленная к тросам и полузасыпанная песком; ее и корзиной-то не назовешь – такая она была хлипкая и жалкая. Сплетена вроде бы из крепких на вид прутьев, но на солнце они иссохли и стали ломкими. Отчистив корзину от песка, Сарган повернул ее на бок, чтобы посмотреть, в каком состоянии днище. Оно оказалось очень потрепанным и местами почти просвечивало.
Внутренний стоял, опираясь на кусок старого киля, и ждал, что решит человек.
Сарган бросил взгляд на обломки – края острые, рваные, колючие: если баллон не проколется, пока они будут взлетать, – это уже огромная удача. Наверное, корабль потерпел крушение много месяцев назад или даже лет. А эта вода – подарок недавней грозы.
Но терять ведь нечего. Останься он здесь, сколько протянет? Два дня, три?
– Ладно, на луну я не собираюсь, полетим низко. Возьми курс на Мехаратт.

В воздухе пахло кораблями.
И сердцами…
Приказав товарищам остановиться, Билал вылез из конструкции, но одной рукой продолжал за нее держаться – боялся, что иначе его унесет ветром. Вдохнул шершавый воздух пустыни.
Металлическая конструкция раскрывалась как механическая роза. С колес, которые ветер гнал еще несколько метров, спрыгнуло шестеро механокардиоников.
Прямо перед ними – корабль, невидимый из-за бесновавшейся бури.
Билал достал фонокль и выставил перед собой, но прибор сразу забило песком так, что пришлось вытряхивать песчинки.
В недрах судна глухо, как гонг, пульсировало акулье сердце.
– Корабль! – крикнул Билал. – Огромное сердце-мать. Перепуганное. – Но он чувствовал, что это не все…
Направил фонокль на небо. Металлические губы тут же изогнулись злобной улыбкой.
– Мизерабль прямо над нами. Теперь добыча не ускользнет. – Подождал, пока товарищи почувствуют эйфорию момента. – За дело! Чем быстрее управимся, тем быстрее вернемся на борт.

Азур схватил Найлу за руку.
– Мы должны спуститься в кардиокомнату.
Девочка не ответила.
– Надо торопиться, Найла!
– Скажи зачем.
– Смотри, – сердцеглот распахнул люк, чтобы гроза убедила девочку.
Почти вслепую, сгибаясь под порывами ветра, они прошли по заваленной обломками батарейной палубе к корме, где должен быть спуск в трюмы. Вдруг Азур остановился: еще один шаг – и они полетели бы вниз. От корабля отрезан огромный кусок. Механокардионик отошел от пропасти на несколько метров; песчаные вихри закручивались со всех сторон – из-за вибраций он потерял чувство пространства.
– Где лестница?
– ЗДЕСЬ!
Азур поднял голову. Голос девочки доносился из пустоты. Обхватил поручень, найдя самую короткую дорогу, чтобы услышать Найлу.
– Вот ты где, – девочка схватила его за руку и подтолкнула вниз по лестнице.
– Мизерабль отсек от корабля еще один кусок!
Переборки Бастиана сильно и ритмично вибрировали от страха. От боли израненного металла. С пола поднимался горячий пар, как жаркое дыхание зверя.
– Во́т это место!
Зайдя в машинное отделение, они услышали глухое пульсирование акульего сердца и встали как вкопанные. Азур обнял девочку за плечи и начал шептать прямо ей в затылок, касаясь металлическими губами волос.
– Ты капитан Бастиана, только ты можешь его успокоить. Если он не тронется с места, считай, что с нами покончено.
– Но…
Азур ее подтолкнул.
– Сделай так, чтобы это чертово сердце успокоилось!
Перед Найлой – заполненное паром помещение.
Три шага…
Четыре…
В ушах отдавались удары.
На полу в том же ведре, которое она видела у трупа акулы, лежало сердце, только теперь из него выходили десятки медных трубочек и поднимались к потолку, все больше разветвляясь.
Найла сделала еще шаг.
Сердце пропустило удар. Неужели корабль чувствует… что она подходит?

Под покровом тишины
Спит корабль и видит сны:
Как спускается по дюне в свете призрачной луны.

Ждет его далекий путь…

Когда-то эту колыбельную пел ей отец. Прошло уже очень много лет, но она до сих пор помнила слова. Девочка закрыла глаза, сбросила башмаки и стала петь дальше дрожавшим голосом. Было жарко; Найла начала танцевать, медленно отдавая себя во власть музыки.
Ноги скользили по залитому маслом полу и утопали в вате пара. Найла будто бы перемешивала его ногами, плавно покачиваясь, делая поворот за поворотом. Кружась в жарком оцепенении.
Так, босая, она танцевала долго-долго. Под ритм двух бьющихся в унисон сердец…
Вдруг корабль вздрогнул, и девочка упала на пол, почти утонув в белой вате.
Послышался грохот: механизмы приходили в движение.
Азур издал металлический возглас ликования.
Бастиан снова набирал ход.

Мотая ногами в воздухе, Билал едва успел ухватиться за фальшборт. Ветер бросил ему веревку, уже ненужную. Так, болтаясь на правом борту, механокардионик провисел долго. Металл, бьющийся о металл, в самом разгаре бури.
Посмотрел вниз, но там только клубились вихри: товарищей поглотила стихия. Билал сжал зубы. Утопавшие в песке колеса все быстрее перемалывали землю. Если руки сейчас соскользнут, то корабль сделает из него фарш раньше, чем он долетит до земли.
Сглотнул ржавчину. Вдруг ветер оторвал лист железа от живота; хватило секунды, чтобы полый корпус заполнился песком. Изнутри что-то выкатилось и полетело вниз.
Он отчаянно приложил последние силы, втянул себя на борт и рухнул на палубу.

Сотрясаясь всем телом, на верхушке каждой дюны корабль вставал на дыбы, а потом переваливался через гребень и падал, обдавая все вокруг песчаными брызгами. В такие моменты перехватывало дыхание. Внутренности проваливались в пустоту. А сердце выпрыгивало из груди.
Раненый, покалеченный Бастиан несся как фурия, пытаясь сбежать от нависавшей над ним тени.
Найла стояла широко расставив ноги, вцепившись в штурвал и чувствовала, как Бастиан бежит по ее венам, пульсирует в ее сердце, дышит ее легкими.
Азур, металлическое одеяние которого приобрело землистый оттенок, боялся, как бы его не вырвало единственным сердцем, и держал его в руках.
Гроза вроде бы начала стихать, но по-прежнему видно было только на двадцать-тридцать метров, не дальше…
Вдруг сзади что-то загрохотало. На капитанский мостик со скрежетом ворвалось металлическое существо. В руках, сложенных чашечкой, оно держало пыльное сердце.
– Билал!
Механокардионик отшатнулся:
– А ты тут что делаешь?
– Хочу отомстить! – ответил Азур. – Мизераблю до нас не добраться, мы скоро выберемся из бури. Даже ему нас не догнать.
Найла перестала крутить штурвал и уставилась на механокардиоников, переводя взгляд с одного на другого. Она начинала понимать этих существ и чувствовала, что сильнее их.
Бастиан снова накренился, забираясь на дюну.
Билала потащило назад.
Корабль поднимался…
Упавший Азур обхватил ножку прибитого к полу стола. Найла сглотнула, вцепилась в поручень и посмотрела за стекла мостика: не видно ничего, кроме песчаных вихрей на фоне темного неба.
Нос корабля задирался все выше и выше. От напряжения металл Бастиана застонал.
А потом…
…

Пустота в животе.
Разинутый рот.
Песчаные горы до самого неба.
С чудовищным скрежетом Билал грохнулся на пол.
Запыленное сердце вылетело из рук механокардионика. Найла, сумевшая удержаться на ногах, пнула его изо всех сил.
Хрип. Задыхаясь, Билал бился на полу в конвульсиях.
Солнце! 
Засверкало на стеклах.
Как блестящий топаз.
Бастиан сбавил ход. Он шел по почти ровной поверхности.
Азур осторожно встал, выпрямил спину.
– Все в порядке?
– Ага.
– Сердце этого гада… В общем, когда я его пнула, оно еще билось.
Азур улыбнулся:
– Ты могла бы просто сдуть с него песок.
– Ну уж нет!
– Да! – Механокардионик пожал плечами. – Он мог рассказать что-нибудь о Мизерабле.
Они вышли на палубу, на свежий воздух. Лазурь неба слепила глаза. Сгусток серых туч уносился на север, к горам.
– Мизерабль отступил.
– Скорей всего, он там внутри, в туче.
Найла запустила руку в волосы. Они были все в песке.
– Корабль вернется в гнездо?
– Наверняка. Прикажи Бастиану повернуть.
Девочка кивнула, но не отвела глаз от неба.
Далеко-далеко на юге виднелось какое-то пятнышко, направлявшееся к ним. Похоже на маленький воздушный шар.
– В небе что-то летит! – закричала Найла. – Но я не могу…
Азур встал как вкопанный.
– Что там?

Интерлюдия 1

Старик высунул голову из люка, выставил ведро и подтянулся на руках, стараясь не порезаться об острые края. Ловкости ему все еще было не занимать, но рано или поздно придет час, когда возраст возьмет свое. Поморщившись, старик перекатился через край люка и поехал по наклонному листу железа вниз, выставив вперед ноги. Уперся пятками в ржавый шип и остановился. Несмотря на ливень, закончившийся только двадцать минут назад, металл уже успел раскалиться: чтобы не обжечься, пришлось прижать колени к груди.
Слышалось жужжание насекомых.
Приставив руки козырьком ко лбу, старик несколько минут разглядывал обожженную солнечными лучами панораму. На многие мили вокруг простирался бесконечный ковер из всякого железного мусора. Как-то раз на закате он решил пересчитать остовы кораблей и трижды сбивался, добравшись до четырехсот.
У этого залитого солнцем кладбища обломков, железных скелетов и валявшихся отдельно колес не было хозяина; как метастаз, оно выросло у подножия гор.
Подобрав упавшее на бок ведро, старик поднялся, широко расставил ноги, чтобы устоять на покосившейся палубе, и снова принялся рассматривать корабли: повсюду громоздятся огромные остовы и обломки поменьше, ветер треплет ошметки шин, на осколках стекла играют блики. Словно гигантская песчаная волна прибила сюда эти развалюхи, и теперь они, наваленные друг на друга, покорно ожидают своей участи.
Свое имя, Цян, старик еще мог вспомнить, хоть и с трудом, но вот название корабля, на котором пятьдесят лет прослужил помощником капитана, совершенно стерлось из памяти. Он поставил ногу на соседний остов. Повернулся и снова, в сотый раз, оглядел изъеденный ржавчиной борт в надежде отыскать глазами какую-нибудь надпись, кусочек слова, хоть одну букву. Чтобы оживить память и примириться с прошлым. Бесполезно: вот уже несколько месяцев он не мог вспомнить имя своего корабля, своего укрытия, и это жестоко мучило его… Цян перелез через уцелевший кусок фальшборта, оттолкнул щупальце ржавоеда (из-за дождя вылезла целая колония) и встал на покосившуюся палубу соседней развалюхи.
Спихнул ногой за борт скелет какой-то птицы.
Старик придумал, как собирать жизненно необходимую воду. Сейчас нужно пошевеливаться – иначе она испарится или стечет за борт, в песок. Почти все обломки дырявые как дуршлаг и не могут удерживать никакую жидкость. А та, которую удастся собрать, того и гляди станет непригодной для питья, если в нее попадут личинки насекомых, керосин, какой-нибудь яд, кости животных, куски одеревеневших трупов, иссохшие сердца механокардиоников…
Цян оборудовал целую сеть ведер, протянувшуюся на три мили от его жилища. С промежуточными постами для их очистки и переливания воды. Довольно редкие и не очень обильные дожди заставляли беречь каждую каплю.
У старика было два главных занятия – вспомнить название корабля и найти расставленные ведра. Собранной воды ему обычно хватало до следующего ливня. А еда? Если не привередничать, того, что он находил в пустыне и на кораблях, было достаточно, чтобы не умереть с голода.
Старик принюхался: воняло падалью и гнилыми испарениями.
Почему он не перенес все ведра на свой корабль? Иногда Цян и сам задавал себе этот вопрос, но старался думать, что дело в самодисциплине: раз все равно приходится бродить по обломкам в поисках еды, почему бы заодно не собрать воду – какая-никакая тренировка для головы и тела… Глядишь, память вернется, а с ней вместе и название этого чертова корабля.
Бесконечно долго Цян блуждал по нагромождениям раскаленных на солнце железяк, пробирался по мостикам и бакам, кормам и носам развалюх, перелезал через упавшие мачты. Через искореженные дымовые трубы и наваленные кучами сгнившие канаты. Повсюду – железо с острыми краями и битое стекло. Иссохшие шины и разномастные носовые фигуры. Но Цян ни на что не обращал внимания. Ступал как можно осторожнее, хотя ноги по щиколотку были замотаны в три слоя грязных тряпок.
Если провалишься в трюм, точно свернешь себе шею или – еще хуже – сломаешь ногу и окажешься в ловушке.
Разгневанное солнце решило поквитаться с грозовыми тучами за короткие минуты плена и нещадно пекло тех, кто рискнул покинуть свои убежища.
И неважно, что день клонился к вечеру.
Старик посмотрел на небо: ни облачка, ни тени – лишь пустынная синяя гладь. Перевел глаза на гребень гор: на самых высоких пиках лежит снег. Присел у подножия огромной дымовой трубы, изъеденной ржавчиной. Краска почти облупилась, но три буквы еще можно было разглядеть: Н-Е-Т.
«Что – нет?»
Цян улыбнулся в седую бороду. Увидел первое из своих ведер – и усталость немного отступила. В отличие от его памяти сеть ведер работала исправно.
Где-то рядом должны быть еще четыре, расставленные так, чтобы уберечь их от ящериц и ночных хищников: какое-то он зацепил за уцелевшую мачту, другое – повесил на борт в тень, третье – прикрепил цепью над темным трюмом.
Сейчас Цян находился где-то в середине своего маршрута; каждое ведро – вода и пляшущая в ней прозрачная звездочка. Если повезет, можно будет даже принять ванну.
Достал из кармана большой обмылок, понюхал: неужели наконец пришло время пустить его в дело? Этот кусок мыла и полбутылки отличнейшей муравьиной граппы в придачу Цян нашел на борту развалившейся на три части бригантины. Когда-то мыло пахло медом, но теперь пропиталось запахом его пота.
Поднявшись, Цян подошел к первому ведру. Заполнено только на треть. Старик жадно прильнул губами к мутной воде. Поморщился, вытер рот рукавом. Не больно-то много, конечно, да и привкус отвратительный, но горло смочить – пойдет.
Огляделся. Силясь вспомнить, где второе ведро… Точно, свешивается с борта соседней развалюхи. В тени.
Пробрался на палубу и поднял канат. В ведре – пусто, дно продырявлено. Проведя по краю рукой, старик проклял ржавоеда, который посмел покуситься на его собственность.
Третье ведро перевернул ветер, хотя Цян специально закрепил его тяжелым металлическим прутом.
Выругавшись, старик плюнул в песок. Что-то ему подсказывало – и в двух других ведрах он ничего не найдет. Но нет: в одном утонул зверек с густой и длинной, как волосы, шерстью, а во втором оказалось достаточно воды, чтобы напиться перед обратной дорогой.
Другие ведра, штук двадцать, были слишком далеко, чтобы успеть сегодня до них добраться: еще час, и солнце сядет – надо вернуться домой до заката. Плутать по этим развалюхам в темноте – безумие.
Вдруг он услышал голоса.
Открыл люк, проскользнул внутрь. Вонь чудовищная – наверное, тут уже неделю гниет чей-то труп. На покосившемся полу – квадратики тени, птичьи перья и масляные пятна.
Он затаился, прислушиваясь.
Снова голоса. Гулкий стук тяжелых сапог по полому металлу. Удары посоха о пол, говорящие о желании избежать ненужных встреч.
Кто они? Что им здесь нужно?
У Цяна с собой – только матросский нож, которым он потрошил ящериц, свой почти неизменный обед.
Лучше подождать: как пришли, так и уйдут.
Он выглянул наружу.
Шаги приближались. По всему было понятно – эти люди не привыкли ходить на цыпочках, осторожно отмеряя каждый шаг по трухлявому из-за ржавчины и непогоды железу.
Удар – за борт что-то полетело, с оглушительным грохотом отрикошетив несколько раз.
«Мое ведро», – с раздражением подумал Цян.
– Идите скорей сюда, смотрите!
Старик не поверил своим ушам: это что, женщина? Даже девочка?!
– Фууу, что это за животное? – продолжил голос. – Как волосатый мячик!
– Это длинноволосый лемур. Наверное, хотел пить и свалился в ведро.
– Кошмар какой. Я тоже сдохну скоро, если мы не найдем воды.
– Здесь все ядовитое. Нельзя пить ничего, только дождь. Или мы никогда не доберемся до гор!
– Ну Саргааан, я поняла. Ты талдычишь одно и то же уже два дня!
Голоса начали удаляться. Как и нахальные шаги.
Успокоившись, Цян вылез наружу.
Три фигуры были уже далеко, на расстоянии нескольких остовов: идут быстро, на плечах – мешки. А четвертая колышется в полуметре над металлом, дрожит, как марево. Слева – тот, кто при каждом шаге стучал по металлу будто посохом, – сердцеглот. А посередине действительно девочка с копной рыжих волос, спадающих почти до попы.
Цяна они не заметили, а старик едва удержался, чтобы не помахать им рукой. Ведь не так уж сильно они нарушили его уединение.
Да и благодаря девочке он вспомнил кое-что важное.
Запрокинул голову. Облаков там, где они обычно, нет…
Щелкнул языком. Ну конечно же, как, черт возьми, он мог об этом забыть?
В безоблачном небе огромными буквами было написано название его корабля.
Старик покачал головой, обвел глазами соседние развалюхи в поисках места для ночлега. Но сначала нужно спуститься на песок и поднять ведро…

Интерлюдия 2

П е с о к… Рассыпающаяся статуя поднимается в воздух. 
Гейзер был метров десять в высоту. И определенно походил на человека.
Вокруг, раскалившиеся от безостановочного движения, грохотали шкивы, шестеренки, поршни… Пескочерпалка упрямо продолжала работать, хотя уже много месяцев не двигалась с места: застряла на этом кладбище между остовами кораблей как в тисках, словно сжимавшихся при каждом ливне или восходе солнца.
Из дюны, на которой покоился киль, механизм вычерпывал песок – вечный, неизменный, – всасывал и выплевывал вверх, направляя в возвышающиеся над трухлявыми палубами трубы.
Но в песке было что-то. Точнее, кто-то. Немой великан, который в задумчивости мотал головой, разглядывая эту ржавую падаль.
Существо, словно одетое в какой-то фантастический балахон, то и дело разводило руками, которые тут же рассыпались и падали вниз.
– Это что еще за фигня? – Найла попыталась перекричать грохот.
Сидя на краю котла с пробитым дном, Сарган долго-долго рассматривал тянущееся вверх существо. Никогда в жизни он не видел ничего подобного, и здравый смысл убеждал его не верить своим глазам.
– Застрявший в песке Внутренний?
Девочку не смутило, что в ответ она услышала еще один вопрос и задала третий:
– Он жив?
– Жив, если можно так сказать, – кричать приходилось очень громко, слова тонули в шуме пескочерпалки. Найла, Сарган и Азур сидели на груде обломков, которые когда-то были кораблем. В сотне метров от гейзера.
– Может, эту штуку выключить?
Механокардионик присел на корточки и наклонился вперед, явно испытывая мучения.
– Нет, лучше к ней не подходить. Да и туда все равно не добраться.
Найла спихнула за борт высохшее тельце птицы. Посмотрела по сторонам: похоже, делать нечего. Придется спускаться на песок и идти по узкой длинной дорожке в темноте между высоченными бортами двух огромных грузовых кораблей.
– Азуру плохо. Пойдем отсюда!
Кивнув, Сарган спрыгнул с бортика котла; он был рад уйти с палящего солнца и возглавить квартет. Шагов через сто посмотрел на видневшуюся над головой полоску неба, но гейзера уже не было видно. Подождал, пока девочка подойдет достаточно близко, чтобы его услышать.
– Сейчас мы не будем ничего здесь включать или выключать. Всему свое время.
Найла задумалась. Здесь, внизу, грохот пескочерпалки казался лишь отдаленным противным жужжанием.
– Странно, что тут все еще есть живые корабли.
– Их гораздо больше, чем ты думаешь. – Сарган поправил на плече мешок и обвел глазами стены черного каньона, постепенно сужающегося кверху. Они шли рядом с колесами, куда солнечные лучи никогда не добирались, а в ноздри бил резкий запах ржавчины и гнилой резины. Волны легкой прохлады приносили с собой смрад сотен раздавленных существ.
– Ты это чувствуешь? – спросил Сарган.
– Шум от песчаного гиганта?
– Нет, вонь от килей-убийц.
Девочка принюхалась. Однажды она уже побывала под кораблем и прекрасно понимала, о чем говорит Сарган.
– Помнишь, как мы встретились? Я была вот в таком же месте, а потом вскарабкалась наверх. Тогда я потеряла друга.
Сарган кивнул. Прищурившись, посмотрел между колес – жаль, что зеленых огоньков не видно. Повернул голову в другую сторону, но и там была лишь мертвая темнота.
Казалось, этот туннель никогда не кончится. По коже пробежал холодок. Побыстрее бы снова увидеть солнце! Как вообще их занесло сюда, в этот бесконечный проход между килями-убийцами ? И смогут ли они раздобыть воды?
Два корабля, а потом еще десяток… сотня!
Туннели, подземные ходы, коридоры. Лабиринты дорог, морды кораблей, колеса.
«Пить!»
Мертвые животные.
Живые тени.
«Пить!»
Они когда-нибудь доберутся до подножия гор?

Мизерабль

Удар для меня, удар для корабля.
Удар для жизни, удар для смерти…
«Небесному кораблю», 
древняя молитва кочевников 

Существо лизнуло палец, окунув его в бочку. Вода прозрачная как хрусталь, но простояла тут, наверное, уже лет сто. Может, когда-то давным-давно она стекла по железу: летом была теплым вонючим бульоном, а зимой промерзала до дна.
– Пить можно? – неуверенно спросил Сарган. Не как летчик-профессионал, а как умирающий от жажды странник.
Кольцо обломков, опоясывающее гору, давно осталось позади, но среди камней иногда встречались куски железа, еще более ржавые и трухлявые, чем на равнине. Некоторые почти заросли высокой луговой травой.
На одном из остовов Сарган приметил несколько полных до краев бочек: воду в них, казалось, очищал лично сам Господь Бог.
– Так можно ее пить или нет? – настойчиво повторил он свой вопрос.
Мотнув головой, существо постучало костяшками по металлу:
– Она появилась тут раньше, чем ты на этом свете. Попьешь – и вполне можешь отправиться на тот.
– Глупости. Максимум это – снег, который несколько раз замерзал и снова таял.
– Максимум… – оборвало на полуфразе существо.
Сарган все же отошел от бочек и поднял глаза вверх. Небо такого цвета, что дух захватывает. Бирюзовая плита, ни одного облачка (у подножия они видели несколько тучек), воздух настолько сухой, что першит в горле. Весь пейзаж до самого горизонта как на ладони – горные луга и груды обломков, внезапно открывающиеся за поворотом овраги и кольцо железной падали внизу, до самого горизонта. Но от жажды не спастись, а ведь они начали восхождение без единой капли воды. Не сомневаясь, что найдут снег. Но оказалось, сугробы начинаются намного выше – от подножия до них дня три пути, а может даже четыре или пять, если по дороге тратить время на поиски воды.
Если бы можно было подняться в гору на воздушном шаре! Но это слишком опасно – повсюду острые камни. Пришлось оставить его внизу – спрятать в дырявый трюм какого-то корабля вместе с корзиной и горелкой.
У подножия хребтов, на свалке железного мусора, они встретили Найлу с Азуром; оказалось, что цель у всех одна – найти гнездо Мизерабля. Правда, до вершины они решили идти разными тропинками: Сарган и Внутренний выбрали длинную и извилистую, а Найла с Азуром – короткую, но опасную.
Целых два дня пришлось брести по кладбищу кораблей, прежде чем начать подъем; двое проклятых суток Сарган тащился босиком, весь исцарапанный, искусанный и израненный. Сорок восемь часов в окровавленных бинтах из лохмотьев. Оступаясь и падая, почти ослепнув от летящей в глаза ржавчины. Чего только не подбирая по дороге – теплую одежду (и как она пригодилась на высоте!), приборы для ориентирования по звездам, – находя все что угодно кроме питьевой воды. А если это удавалось, ее жалкие капли были солеными и вонючими.
Среди кусков железа, неизменно сопровождаемые вонью разлагающихся трупов, они иногда натыкались на гнилые сердца людей и животных. На выбеленные солнцем кости, иссохшие тела птиц – стоило поднять их с земли, как перья рассыпались в руках.
Побыстрей бы оставить позади весь этот ад и увидеть вершины. Тогда они, хромавшие, окровавленные, умирающие от жажды, станут свободными и полной грудью вдохнут чистый воздух, любуясь покрытыми зеленью крутыми склонами.
На какой они высоте? Тысяча? Полторы тысячи метров?
Неужели корабли когда-то забирались так высоко? Кажется, что некоторые обломки свалились чуть ли не с вершины скалы!
Сарган присел на валун и посмотрел вокруг: на каменной гряде на правом борту лежит огромный остов – настоящий ржавый собор, покрытый лишайниками и захваченный колонией лиловых грибов. Гора в этом месте крутая, и большая часть колес скатилась вниз, лишь тут и там в траве, среди обрубков мачт и кусков переборок, торчало несколько уцелевших.
Огромный корабль, по всей видимости, упал уже очень давно и съехал по склону, разваливаясь на части. Повыше, метров через сто, там, где тропинка загибалась почти под прямым углом, откуда-то из пустоты вылетело белое облако. На несколько минут окутало остов, полностью скрыв его от глаз.
Еще немного, и существу придется остановиться: чем выше, тем металла меньше. Внутреннему не хватит одного лезвия ножа, чтобы выжить. А Сарган слишком слаб и не в состоянии тащиться наверх с какой-нибудь железякой на плече.
По словам Внутреннего, можно устроить так, чтобы он всегда был рядом – правда, существо не уверено, как это повлияет на организм человека.
– Хочешь пить? – спросил Внутренний, выстучав слова на бочке ледяной воды. – Я не говорил тебе раньше, но здесь, внутри, есть еще один Внутренний. Женщина, я с ней поговорил… Она может пойти с тобой.
Сарган непонимающе уставился на прозрачный силуэт провожатого.
– Тебе нужно только выпить воды. Внутренняя проберется между губами!
Сарган покачал головой. Поискал, на чем бы выстучать вопрос:
– А ты?
– Я останусь здесь. Этот остов довольно гостеприимный. А когда вернешься, найдешь меня тут, если понадоблюсь.
– Он будет внутри меня? Внутренний?
– Внутренняя, это женщина, да. Только нужно, чтобы у тебя с собой всегда был нож или какой-нибудь кусочек железа. Этого ей достаточно.
– Но?..
– Пообещай, что так и сделаешь.
Сарган не знал, что ответить. Хотя вопросы роились у него в голове, как мухи над мертвой птицей.
– Она не будет тебе досаждать, – успокоил его Внутренний. – У механокардиоников ведь может быть два сердца. А у тебя будет две души. – Он поднялся с бочки, по-прежнему касаясь ее края. – Не переживай, ничего плохого не случится.

Кругом только снег, снег, снег. Такой ослепительно-белый, что глазам больно; а по краям – высоченные вершины, укутанные облаками.
Остановившись, Найла воткнула кирку в небольшой сугроб, стянула перчатки и поднесла к губам заледеневшие пальцы. Дыхание перехватывало не столько от мороза, сколько от пугающей ватной тишины: казалось, что кто-то притаился в снегу и за тобой наблюдает. Девочка подняла глаза на молочное небо. В вышине, в воздушной колыбели, то появляясь из грозовых туч, то скрываясь в них, лениво покачивался королевский ромбокрыл.
Найла повернулась. Сзади ковылял Азур: идти быстро он не мог из-за белого облачка, окутавшего колено.
– Хочешь, устроим привал?
Азур жестом попросил Найлу подождать, пока он подойдет поближе и сможет услышать, что она ему говорит. Дотащившись до девочки, механокардионик повалился на снег.
Найла взяла конец цепочки, привязанной к поясу Азура:
– Как ты?
Ее слова вибрацией прошли по всему металлическому телу. Азур кивнул, приподнял ногу, как будто собирался шнуровать ботинок, и обеими руками ощупал икру:
– Наверное, снег набился. Если он замерзнет, я больше не смогу идти.
Девочка посмотрела вокруг. Они стояли на какой-то равнине.
– Что это такое, как думаешь? – спросила Найла.
– Посадочная площадка? – наугад предположил Азур. Сколько бы он ни пытался, не мог вспомнить, что́ видел когда-то с борта Мизерабля: память была как доска, с которой стерли все записи, как маленькое, необитаемое озеро. Хотя нет, крошечные обрывки мыслей перешептывались в тишине, словно далекое эхо. Слепыми глазами Азур посмотрел вверх, на тучи.
Небо… как будто медленно на них опускалось.
Найла сверилась с компасом и поискала какую-нибудь точку отсчета на крутом склоне перед ними: если верить голосовой карте, они идут правильно. Среди скал змеилась узкая, заваленная камнями тропинка, уползающая в сквозные пещеры.
– Скоро стемнеет. Можем отдохнуть пару часов и устроиться на ночлег у подножия вон той горы.
Азур кивнул; он переживал из-за снега, набившегося в ногу, из-за единственного оставшегося у него сердца. Если от холода или усталости оно перестанет биться, самому его не запустить. Разве что… Нет, об этом Найлу механокардионик просить не мог.
У него с собой по-прежнему была цепочка, державшая девочку на привязи, когда они шли по джунглям, но на Кориолане Азур потерял жестяную коробочку с линзами и гайками и теперь не смог бы определить, в какую именно часть сердца нужно вставить булавку.
– Найла.
Девочка, смотревшая, как туман медленно заволакивает все вокруг, повернулась:
– Да?
– Ты не сделаешь для меня кое-что?
– Конечно, сделаю.
Механокардионик быстро оторвал край железного листа, который девочка приварила к дырке в его животе. Достал единственное сердце и попросил Найлу сесть рядом:
– Погрей его в руках, пожалуйста. – Он вставил в сердце булавку и отдал Найле. – Буквально пару минут.
Тучи опустились еще ниже, пошел снег: стало темно и холодно, как ночью. Дальше собственного носа ничего не видно…
Найла поднесла сердце Азура к губам и окутала теплым дыханием. Бьющийся комочек плоти источал запах затхлости и сырой ржавчины. Девочка вдохнула его и вернула сердцу вместе со свежим ароматом своего рта.

Сарган вытер губы рукавом и отошел от бочки. Ледяная вода на вкус была просто отвратительной. Будто и правда стояла здесь несколько веков, в гармонии с окружающим пейзажем.
Его чуть не вырвало. Но если бы он не попил, то умер бы от жажды через пару часов.
Немного придя в себя, Сарган огляделся. Теперь он видел остов целиком, весь его загадочный рисунок; заросшие травой куски и обломки были доступны глазу как части единого целого, каждая на своем месте. Будто бы это – его́ корабль. Сарган заметил детали, которых раньше не видел – засыпанные землей, укрытые валунами и разбросанные среди камней, валявшихся по краям тропинки.
Да, глаза Внутреннего способны читать в металле то, что людям не дано увидеть.
Корабль под именем Вассаго лежал здесь уже семьдесят три года. Он рухнул с верхней части склона, но туман прошлого скрывал, что́ тогда произошло. Даже его новые глаза, похоже, не властны найти ответы на все вопросы.
Сарган обратился к существу, поселившемуся в его теле:
– Кто ты?
Оно не ответило.
– Что ты знаешь об этом корабле?
Ни звука. Сарган решил попробовать иначе. Куда же подевался его попутчик? Подняв с земли металлический прут, Сарган постучал им по килю.
Никого.
Второе существо словно испарилось.
Он постучал еще два раза, посильнее.
Безрезультатно. Сарган остался один. Освободившись от него, существо, наверное, спряталось в лабиринте обломков и даже не попрощалось.
«Какая неблагодарность!» Сарган обязательно припомнит это, случись им встретиться снова. Что же до существа, которое он выпил… они сочтутся, в конце концов.
Сарган посмотрел на тропинку, зигзагами поднимающуюся вверх: туча ушла. Осталось только бесконечное небо, в котором два маленьких крылатых хищника соревновались в скорости.
Бросив прощальный взгляд на Вассаго, Сарган закинул за спину мешок и пошел к пролому в горе: наверное, эта тропинка выведет его к заснеженным вершинам. И, может быть, к Мизераблю.
Сарган посмотрел на небо. Начинался снегопад.

Стоило набежать тучкам, как сразу повалил снег. Найла с Азуром решили уйти с равнины и разбить палатку под защитой скалы.
Девочка положила сердце механокардионика на место и поспешила закрыть дырку, чтобы внутрь не залетели ледяные снежинки.
– Спасибо.
Спрятала подбородок в воротник куртки:
– У меня нет никакого желания забираться на вершину в одиночестве.
Помогла механокардионику подняться:
– Идти сможешь?
Азур потопал ногами:
– Ты же знаешь, что я полый. А для полого нет ничего хуже такой погоды. Если попавший внутрь снег не растает, я больше не смогу сделать ни шагу.
Задумавшись на минуту, девочка ответила:
– А ты просто не останавливайся, несмотря ни на что.
Потом отпустила конец цепочки: пора отправляться в путь. Хватит зря болтать, надо искать место для ночлега.
Кругом один снег – и над головой, и под ногами; можно растеряться и пойти не в ту сторону.
Через двадцать шагов Азур снова отстал. Обернувшись, Найла увидела, что сердцеглот барахтается в снегу. Подождала, пока он поднимется, и только потом пошла дальше.
Когда скалы скрылись в пелене снегопада, равнина стала казаться еще больше. Азур предположил, что это – посадочная площадка. Может, он и прав, ведь поверхность совсем плоская. А если нет, то что это? В таком месте, среди скал?
Девочка подняла голову и прислушалась. Ни одного звука – снег заглушал даже топот сапог. Найла смахнула снежинки с лица и пошла дальше, смотря под ноги.
Сделала шаг, два, три…
…и провалилась в расщелину.

Сарган остановился передохнуть и заглянул в пропасть, зиявшую справа от тропинки: только тучи и снег, да острые тысячелетние камни в нескольких сотнях метров внизу. Он добирался сюда три дня, с этим проклятым мешком за спиной и без единой капли воды во рту.
Слева, между выступами отвесной скалы, виднелись пещеры, где можно спрятаться от вьюги. Сарган решил, что пора отдохнуть, подошел к каменной стене и оказался перед входом в грот.
Мрак и камни. Лишайники на стенах и жалкие обломки веток на земле.
Благодаря Внутреннему Сарган теперь ощущал близость металла всем телом, поэтому сразу приметил валявшиеся тут и там ржавые железяки. Подобрал шестеренку с полустертыми зубчиками. Сбросил с плеча мешок и решил разжечь огонь.
Снегопад усиливался. Видимость становилась все хуже. Лучше переждать вьюгу в тепле и безопасности. Сарган почти на ощупь собрал куски дерева, развел костерок. Потом зажег от него фонарик и осветил стены.
Грот был намного больше, чем показалось снаружи. И глубже. А если пройти чуть-чуть внутрь? Планы на день это ему не спутает. Между двумя камнями Сарган зашел в туннель, который уходил вверх. Скоро дорожка стала настолько крутой, что пришлось ползти на четвереньках. Так он карабкался, наверное, полчаса, то вверх, то вниз. А когда совсем выбился из сил, увидел длинный пологий коридор. Пройдя по нему и преодолев еще один крутой участок, Сарган повернул за угол. И оказался в большой пещере.
Перед ним была стена.
Цвета морской волны. И блестела, как алмаз.
Сарган дотронулся до нее рукой.
Лед! 
А внутри – еще одна стена, слегка наклоненная, из металла. Киль. Под которым виднеется огромное колесо…
Несколько метров Сарган прошел вдоль стены, касаясь льда подушечками пальцев.
Вдруг под ногами заплескалась вода. Отойдя на пару метров, Сарган осветил фонариком пещеру. Посмотрел вверх – свод теряется в отблесках льда. Прямо на горбинку носа упала холодная капля.
Пещера оказалась огромной.
Везде только лед и камень, они так плотно сомкнули кольцо объятий, что, казалось, готовы были задушить друг друга. Тайные любовники, спрятавшиеся в темной пещере.
– Хочешь подняться на борт? Я покажу дорогу.
Сарган вздрогнул. Откуда этот голос?
– Кто ты? – прошептал он.
– Твоя жажда, помнишь меня?
Сарган попятился еще дальше, уставившись в стену перед собой:
– Чего ты от меня хочешь?
– Чтобы ты отнес меня в металл. Больше ничего.

Найла завопила и провалилась в расщелину, задев плечом ледяной шип. Пролетела несколько метров и застряла между двух стен, сужающихся воронкой; ноги болтались в пустоте. Сердце колотилось как сумасшедшее.
Сглотнув, она запрокинула голову и попыталась посмотреть вверх. В рот полетели снежинки. Сплюнув, Найла зажмурилась от ослепительного света, который лился сверху.
Хотела крикнуть: «Помо…» – но ей не хватило воздуха. Попробовала снова.
Без толку.
Даже если заорешь во все горло, кто тебя услышит? Уж точно не глухой сердцеглот. Наклонив голову, посмотрела вниз. Она медленно съезжала – значит, после сужения воронка снова расширяется.
Принялась молотить ногами по воздуху. У нее застряла задница. Фигура Найлы была пока что лишена женственных округлостей, но не так давно на ее теле начали появляться новые изгибы. Девочка закусила губу: кто это оценит, если она не сможет пропихнуть попу в сужение.
Закрыла глаза и вспомнила, как Азур положил ей на грудь коробочку с булавкой. Больно не было, но соски вдруг набухли. Непонятно почему.
Девочка начала скользить вниз.
Резко открыла глаза: она снова летит в бездну.
Еще секунда, и Найла рухнула на что-то ледяное и твердое. Посмотрела вверх. Свет едва просачивался через узкую расщелину. Но вокруг вовсе не было темно. С трудом поднявшись на ноги, девочка огляделась.
И потеряла дар речи.
Куда она попала?
Сделала пару шагов и остановилась как вкопанная. Найла оказалась на мостике какого-то корабля, а прямо перед ней, за лобовым стеклом… Нет, не вода, а лед, прозрачный, как горный хрусталь.
Ют, обрубок стрелы крана, покореженный носовой релинг, заостренный киль, прорезающий блестящий хрусталь, как лезвие… Видимо, корабль затонул летом, а зимой оказался в ледяной ловушке: никаких повреждений на корпусе заметно не было, разве что пара мачт покосилась, да кое-где поврежден фальшборт.
Видимо, она провалилась в дымовую трубу.
Холод здесь был просто адским. И металл не переставая тревожно скрипел.
Зрелище поражало воображение: мороз сковал не только корпус корабля, но и сотню Внутренних, вмерзших в лед, как медузы. Их неподвижные человекоподобные фигуры – полупрозрачные, молочного цвета – виднелись рядом с мачтами и бортами, как скульптуры из дыма: вот один собрался сделать шаг или ударить локтем, другой – протянуть руку или подняться по лестнице. Стекло в стекле, словно прозрачные мальки вокруг матери.
Найла принялась было считать Внутренних, но почти сразу бросила. Накрененный пол покрывала вода; у левого борта – на палец, у правого – на целую ладонь. На металле переборок блестела испарина, с потолка не переставая капала вода. В тишине слышались только громкие удары ее колотящегося сердца.
У ледяной стены сидел капитан, скрючившись и уставившись в лед мертвыми, стеклянными глазами. Ненавидя себя, девочка стащила с тела тяжелое форменное пальто, накинула на плечи – чего только не сделаешь, чтобы спастись от холода. Оно было велико ей размера на три, полы, чуть ли не до пят, тащились по воде, зато подкладка сшита из меха. Подняв воротник, девочка поискала теплые перчатки взамен потерянных. Потом подобрала металлическую трость с костяной ручкой.
Едкий запах старой ржавчины и сырости щипал нос. Найла оперлась о штурвал и стала думать, как выбраться. Может, у корабля есть гудок. Он создал бы вибрацию, а это – возможность докричаться до Азура. Если гудок работает, интересно, каким будет его звук во льдах?
Широко расставив ноги, чтобы не потерять равновесие, Найла снова уставилась в лобовое стекло. Сколько времени она здесь проведет, прежде чем замерзнет?
Девочка щурилась на свет, отражающийся ото льда и Внутренних. Почему этот корабль пошел ко дну, почему эти проклятые существа не смогли выбраться на поверхность? Они умерли или просто заледенели  и оживут, как только станет теплее? Может, Внутренние просто решили, что лучше замерзнуть вместе с металлом, ведь наверху, вдалеке от корабельных маршрутов, их ждет верная смерть?
Найла и сама в последнее время не хотела разлучаться с тем, кто стал ей дорог – как мотылек летела на свет. Светом был для нее Азур. Жестяной человек с сердцем, которое она могла держать в руках, когда хотела. Он же там умрет, наверху, совсем один, когда не сможет идти из-за набившегося в железные ноги снега.
От холода замирало сердце. Вместо того чтобы думать, как выбраться, сознание Найлы блуждало без цели.
Она слышала, как скрежещет металл, зажатый тисками льда.
Пытаясь успокоиться и сосредоточиться, Найла немного походила по капитанскому мостику – кутаясь в пальто, стуча тростью и шлепая сапогами по воде. Порылась в бумагах и нашла бортовой журнал. Совершенно мокрые страницы разъезжались в руках. Но одну удивительную запись она сумела разобрать. Прочитала, подняла голову и посмотрела вокруг.
Наверное, так и есть. Да и как иначе?
Девочка повторила слова обвинения вслух:

Слишком много колес: подъемная сила падает, и Ярисса входит в штопор.

Подъемная сила? Штопор?  Точно, эти заумные слова использовал дедушка Халед, когда говорил о полетах на гребнях. И она впитывала знания как губка.
Значит, имя этого вмерзшего во льды корабля – Ярисса. И когда-то он летал, как Мизерабль. Нет, хуже, раз рухнул в озеро и затонул вместе со всеми Внутренними. Девочка повернулась, с восхищением разглядывая капитана: на его пальто она не нашла никаких знаков различия. Выходит, он был птицей высокого полета. Как бы героически ни сложилась его жизнь, сейчас он превратился в сушеную треску, лежащую в луже ледяной воды.
Девочка принялась размахивать тростью и вдруг со всей силы треснула ею о штурвал. Потом еще раз и еще, чтобы выпустить пар и создать как можно больше шума.
Нужно осмотреть корабль и придумать, как отсюда выбраться. Найла спустилась с мостика и пошла на нижние палубы.

Он слышал , как девочка исчезла в пустоте, проглоченная белоснежным покровом. Как ударилась о ледяной шип и полетела в пропасть.
Встревоженный Азур принялся кружить, подняв голову: он был готов уловить любой звук. В полые икры набился обледеневший снег, не спасали и дыры в подошвах, которые позволяли ходить в воде. Единственное, что ему сейчас поможет, – огонь, который растопит лед.
Механокардионик проклял Мизерабль и свою дерзкую попытку бросить вызов летающему кораблю.
Где же Сарган и Внутренний, черт подери?
Может, лечь прямо здесь, вытащить сердце и забросить его далеко-далеко в снег. Приблизить свою смерть.
Но эта девчонка упрямо заставляла его цепляться за жизнь. Да, он слепой, но неужели не сможет найти ту расщелину и прыгнуть в нее вслед за Найлой.
Вытянув руки в стороны, механокардионик прислушался к завываниям ветра. Спросил каждую снежинку, каждое зернышко тишины, каждый удар сердца, которое билось все тише.
Вдруг он что-то услышал. Какое-то эхо, почти неразличимое. Но все же!
Затаил дыхание.
Два удара… три, жгучие от бессильной ярости.
Слева от него в четырех шагах…

Отдернув руку, Сарган понюхал пальцы.
В одном месте лед был почти черным, будто в хрусталь вмерзла грозовая туча. Прямо над рваными краями этого беззвучного взрыва торчал обрубок поваленной решетчатой башни. Еще один ощетинившийся льдинками железный обломок, как коготь, пронзал мрак в трех метрах над землей.
Сарган поднял голову и рассеянно лизнул палец.
Тьфу!  Сплюнул. На языке – горелое масло и привкус старой ржавчины.
Присмотрелся к корпусу: крен корабля – градусов двадцать: достаточно, чтобы изо льда выставился кусок фальшборта верхней палубы.
Неожиданно Сарган наткнулся на огромные куски льда. Они отвалились от борта и лежали среди камней, непонятно как здесь очутившихся. Может, насыпались с потолка? Но свод окутан мраком – ничего не разглядишь.
Пахло в пещере очень странно. Озоном и…
Что-то мешало ему идти дальше:
– Подожди! Дай мне пройти вперед.
– Тебе?
Голос звучал прямо у него в голове.
– Здесь опасно.
Сарган остановился. Опять ком в горле от этого запаха. Его затошнило. Прислонившись к ледяной стене, Сарган опустил голову и застыл. Потом медленно сполз на корточки. Задрожал, закашлялся – изо рта вылетело облачко дыма.
Закрыл глаза, как только увидел, что с губ срывается деформированная голова.
Едва дыша, он ждал, когда существо полностью вылезет из него, спазм за спазмом.
Вдруг – вспышка молнии. Лед пронзило светом, и за спиной Саргана что-то взорвалось – полетели камни и льдинки. Холодные брызги попали на лицо. Вода уже почти скрывала носки сапог.
Послышался зловещий хруст. По ледяной стене побежали трещины. Раздались выстрел и звук ломающихся от удара костей.
От озонового запаха этого неожиданного выхлопа горы у Саргана начали слезиться глаза и запершило в носу.

Найла остановилась у входа в трюм. Внутри шел настоящий дождь, было темно, воняло старым металлом и тухлым мясом. Закусив губу, девочка заставила себя пойти дальше.
Свет проникал только снизу, из четырех прямоугольных отверстий в полу.
Она пошла к первому, косясь на механокардиоников у стен. Железных тел – штук пятьдесят, по двадцать пять с каждой стороны: лежат, скрюченные на полу, как пустые доспехи, искореженные, наваленные друг на друга, блестящие от капель.
Найла шла очень медленно, стараясь не наступать на сплетения металлических рук и ног. Наконец добралась до люка, откуда лился свет, и заглянула внутрь: лед начал таять, но все еще оставался достаточно плотным и выдерживал ее вес. Когда-то в этом квадратике можно было увидеть небо, теперь – только твердую корку замерзшей воды.
Девочка повернулась, чтобы снова взглянуть на механокардиоников. Все люки были открыты, но ни один сердцеглот, похоже, не собирался прыгать вниз. Найла сделала еще несколько шагов по металлическому полу. У многих механокардиоников в животе зияли дыры. Сердец внутри не было.
Она осторожно прошла по замерзшему проему второго люка, а потом и третьего – будто шагала по облакам. В дальней части трюма наткнулась на огромный перевернутый чан. Вокруг него, на покрасневшем от крови полу, валялось штук десять подтаявших сердец.
Найла сделала еще несколько шагов.
В самом дальнем углу она увидела люк в пузырь, который уходил под вмерзшее в лед брюхо корабля: эту полусферу идеальной формы защищала нечастая металлическая решетка. В странной комнатушке на крошечном седле застыл мертвый механокардионик, держа руки на прицеле какого-то необычного огнестрельного орудия.
Найла села, спустила ноги в пузырь и прыгнула: уж больно хотелось посмотреть, что это за пушка. Падая, она задела ногой голову механокардионика. Металлический корпус свалился на дно полусферы, громыхая, как мешок железяк.
Внезапно раздался выстрел.
Ослепительная вспышка молнии зажгла на льду блики.
Лед вздрогнул.
Послышался хруст. Грохот на верхних палубах. По льду побежали трещины.
Найла мешком шлепнулась на дно пузыря…

Теперь снег валил не так сильно. Буря будто бы задержала дыхание, послышался плач. Стало темно.
Механокардионик поднял слепые глаза к небу. Азур чувствовал: там, вверху, что-то было.
«Да, это он».
В вышине, приглушив моторы, беззвучно плавала гигантская тень. Ветер терзал корпус судна. Серый силуэт среди белых облаков, словно протыкающее бурю веретено.
Корабль лег на левый борт. Еще немного сбросил скорость и завис в сотне метров над землей. С заснеженных палуб – ни звука, из трюмов – ни одного удара сердца.
Полуметровый кусок оторвался от киля и рухнул в сугробы. Потом еще один, и еще… все ближе, ближе, почти у самой головы Азура.
Снег под ногами задрожал. Гора заревела; раздался гул, будто где-то очень-очень далеко сходит лавина.
Не успел Азур опустить руки, как его поглотил белый покров.

Трещины. Разбегались по льду, как венозная сетка, которая, сосуд за сосудом, становилась все шире.
В одну из них, извиваясь, попыталось пролезть существо: сначала боком, потом повернувшись к ледяной стене искаженным лицом.
– Ты? – отшатнулся Сарган. Это ведь тот самый, с которым он летел на воздушном шаре. Выходит, Внутренний не остался на Вассаго, а обманом проник в его тело, обещая, что вместе с водой Сарган выпьет другое существо.
Внутренний тем временем протиснулся дальше в трещины, корчась, вытягиваясь и извиваясь, как дым. Добравшись до корпуса корабля, поискал пробоины, чтобы попасть внутрь. Хрупкий лед трещал и ломался не переставая.
В одну щелочку вытянул правую руку, в другую – левую; коснулся пальцами металла.
Пробоин нет!
Забрался под киль.
Нашел!  В корпусе – прямоугольное отверстие. Только лед слишком прочный, ни одной трещины. Тут не пройти. Но ведь должен быть хоть какой-то способ залезть внутрь!
Внутренний пошел дальше, держась рядом с металлом огромного киля. Нашел еще одно отверстие – здесь лед сломан. Правда, пока он заберется туда, с него семь потов сойдет. Но делать нечего, снаружи оставаться нельзя…

Найла пнула корпус механокардионика: железо загремело, а девочка подтянулась, пытаясь ухватиться за ствол пушки. Пузырь был очень маленьким – видимо, рассчитан только на то, чтобы вместить артиллериста.
Под ногами – вода.
Найла обвела глазами хрустальный мир вокруг. От выстрела во льду образовалась дырка в три сантиметра диаметром, через которую пробралось полдюжины Внутренних – серых, как листы испепеленной бумаги. Выжившие ее поразили: они двигались очень-очень медленно, просовывая одеревеневшие конечности в трещины.
Девочка с радостью вытащила ноги из ледяной воды и вскарабкалась на седло, подобрав подол пальто. Полы были совершенно мокрыми. Вцепилась в прицел пушки и подумала, не выстрелить ли еще разок, на всякий случай. Может, и не стоит разбивать хрупкое равновесие этой хрустальной тюрьмы, но ведь что-то надо делать.
Но, услышав грохот над головой, Найла передумала.
Встала коленями на седло, подтянулась на краях люка и вылезла. В трюме с потолка закапало еще сильнее. Механокардионики, которых лишили сердец, сидели у стен, погруженные в свой сон, как и раньше. Кроме одного! Железное тело растянулось в проходе: девочка была уверена, что в прошлый раз она его здесь не видела.
Сердцеглот приподнял голову.
Найла остановилась как вкопанная. У нее и оружия-то с собой нет – только безрассудная храбрость.
– Ты что, жив? – громко спросила девочка.
Механокардионик неловко, со скрежетом, попытался подняться на ноги, но не смог.
– Можешь не вставать, мне просто надо знать, кто здесь есть еще, кроме меня. – Найла вспомнила, что нужно подождать, пока какая-нибудь поверхность не переведет ее слова на металлояз. На всякий случай положила руку на переборку и повторила сказанное.
– Ты кто? – спросил механокардионик.
– Кто я? Лучше скажи, кто ты! Этот корабль меня… – она поискала слова, – взял в плен. Помоги мне выбраться отсюда, и я отдам тебе все сердца из чана.
Корабль тряхнуло. Найла смягчила толчок, слегка согнув колени. Остов изменил положение во льду. Вода на полу прибывала на глазах.
Еще один толчок, сильнее. Пол накренился. Найла упала на четвереньки. Механокардионик съехал на пару метров и оказался в сплетении рук и ног своих сородичей.
Теперь внизу шел уже самый настоящий дождь. Воздух был такой влажный, что стало трудно дышать. Струи бежали в люки. Лед скрипел, трещин было все больше. Удары, ледяные тиски, стоны пытаемого корабля.
Вода текла отовсюду. Ручьями из небольших щелей в стене.
Найла подползла и заглянула в люк. Из трещин к брюху корабля все быстрее поднимались существа. Десятки, а может сотня. Как спрессованный пар.
Удары. В этот раз снизу.
Нужно уносить отсюда ноги как можно быстрее.
Стараясь не оступиться, девочка рванула к лестнице, ведущей на верхнюю палубу. А оттуда – на капитанский мостик.

Сарган отпрянул от стены, лицо исказилось от страха. Споткнулся о валун, побежал. Каменный свод огромного зала рождал такое эхо, что по спине бежали мурашки.
Грохот. И ледяная вода, доходившая до лодыжек.
Если он не хочет оказаться в ловушке, надо убираться из грота как можно дальше.
Он подошел к коридору, который привел его сюда. Свечение льда доходило до него как бледный, обманчивый, голубоватый огонек. Сарган обнаружил, что где-то потерял фонарик: наверное, уронил в воду, ведь в пещере тот был не нужен.
«Вот дурак!»
Посмотрел вглубь коридора: кромешная тьма, хоть глаз выколи. Идти туда нечего и думать, не говоря уже о том, чтобы проделать весь обратный путь в темноте.
«Боже мой!»
Он обернулся: лед таял, хрустальное свечение почти исчезло. Оставался лишь слабый отблеск, и тут Сарган подумал – а могло бы его сознание увидеть дорогу из грота? Наверное, если бы помог Внутренний. Куда он подевался? Соединился с сородичами? Нет, подумал, зажмурившись, Сарган, я только зря теряю время.
Поднимавшаяся вода булькала, щекоча камни. Даже она была коварного, непроницаемо черного цвета. Сарган отвернулся и бросился в коридор.
И вдруг что-то заметил…

С оглушительным грохотом Азур рухнул на пол. Одна рука отлетела куда-то далеко, левая нога тоже отвалилась и ударилась о стену. На затылке образовалась такая вмятина, что голова почти не поворачивалась.
Хорошо, что остался жив, ведь все могло кончиться плачевно.
Пополз на локте уцелевшей руки, пока не ударился головой об огромный штурвал. Сел и быстро осмотрел свой корпус: в общем-то, потеря ноги освободила икру от заледеневшего снега, а левую руку он, дай бог, сможет вставить обратно. Покачиваясь, Азур подобрал ее и уселся на спинку командирского кресла. Увидеть, что происходило снаружи, механокардионик не мог, но слышал какофонию ударов и вибраций, отдающихся в голове.
Со стен и потолка доносилось капанье воды, скрипел накрененный пол. Это невероятно, но он, похоже, на палубе корабля. Или подводной лодки.
На одной ноге Азур допрыгал до штурвала и понял, что прав. К сожалению, колесо застопорилось. Подергал его вправо, влево… без толку. Рукой нащупал справа разные приборы: компас, индикатор угла штурвала, инклинометр… Да, это какой-то корабль, гигантский корабль. А вот и гудок.
Махину тряхнуло, и Азур случайно надавил на ручку. Тело сползло на пол, голова запрокинулась.

– Какого хрена тебе надо? – закричала Найла, резко поворачиваясь.
Механокардионик остановился у лестницы и посмотрел вверх: на металлическом лице – печальное выражение.
– От тебя же никакого толку! – Девочка оторвала пальцы от поручня и подняла руки вверх, чтобы показать механокардионику свою досаду. – Убирайся! Я не могу тебя ждать, ты слишком… медленный. – Она повернулась и снова полезла по лестнице через ступеньку.
Казалось, у существа вывихнуты все руки и ноги – чудо, что оно вообще способно двигаться. Найла слышала, как механокардионик заскрежетал, пытаясь поставить ногу на ступеньку и смягчить очередной толчок.
Девочка исчезла в левом коридоре. В полумраке. И там пол заливала вода в три пальца глубиной.
Вдруг в голове словно что-то взорвалось. Закрыв уши руками, девочка упала на колени прямо в воду.
Чудовищный, зловещий гудок разнесся по всему кораблю.
«Какого черта?..»
Найла посмотрела под ноги: вода струилась, будто горная речка. Все быстрее и быстрее. Корабль задрал нос. Чем меньше оставалось льда, тем выше поднималась Ярисса, сантиметр за сантиметром.
Она услышала грохот за спиной, лязг механических шагов.
Повернулась.
Механокардионик каким-то удивительным образом сумел забраться по лестнице.
Найла поднялась на ноги:
– Чего еще тебе надо?
Из корпуса вылетел дымный силуэт, и скорлупа с грохотом рухнула в воду, как ненужный панцирь.
Девочка отшатнулась. Внутренний!
Значит, они могут забираться в любую оболочку? Выходит, это никакой не механокардионик?
– Как ты сюда попал? – выстучала Найла на металле.
– Нас тысяча. Мы поднимем корабль.
Девочка с сомнением покачала головой:
– И как вы это сделаете? Снаружи везде лед!
– Он скоро растает. Сначала молния, а теперь наши… тела. Тепла хватит, чтобы поднять Яриссу.
– А ты-то кто?
Существо висело в воздухе, в нескольких сантиметрах от поверхности воды:
– Жажда Саргана. Я поговорила со своими, сейчас мы заткнем течи и освободим корабль.
Найла прищурилась:
– Ты что-то знаешь о Саргане?
– Мы найдем его на берегу озера, я отправила к нему людей. Когда придет время, мы поднимем Саргана на борт.

«Внутренние!»
Двое.  Бледный свет. Человекоподобные силуэты из дыма.
Сарган отправился за ними по туннелю.
Вдалеке от металла долго Внутренние не проживут. Вдруг погаснут еще до того, как выведут его из грота?
Он пошел быстрее. С собой у него только нож и кулончик на шее – крошечная шестеренка, покрытая редкой синей ржавчиной: маловато, чтобы поддерживать жизнь провожатых.
Начался небольшой подъем, и ему пришлось ползти на четвереньках, хватаясь за все подряд.
За спиной булькала вода, слышались сухие хлопки и скрежет освобождавшегося ото льда металла.
За подъемом начался длинный наклонный коридор, проделанный в горе.
Провожатые остановились.
– Что случилось? – громко спросил Сарган, забыв о том, что слышать его они не могут.
Не спеша подошел.
Из камня торчало что-то знакомое. Гигантская ржавая металлическая шестерня. Как она умудрилась здесь оказаться? И такая огромная! Наверное, не меньше метра диаметром.
Существа обхватили ее обеими руками.
Сарган отошел в сторону. Надеясь, что вода не успеет подняться досюда, пока они будут пить.
Свечение, исходящее от Внутренних, стало ярче. К треску льда добавилось громыхание – задвигались поршни, механизмы потихоньку оживали.
Внутренние снова отправились в путь, даже не подав Саргану знака. Наверное, выход уже где-то близко… неужели ему удалось спастись?

Стены вибрировали. По палубам стекала вода. Из машинного отделения доносилось какое-то рычание, будто выстрел и треск льда разбудили зверя.
Найла выбралась на палубу и, вцепившись в поручень, стала наблюдать с капитанского мостика за тем, что происходит вокруг. Озеро почти полностью вскрылось, и теперь в воде, как мясо в соусе, плавали ледяные глыбы, которые сталкивались друг с другом, пытаясь выбраться на поверхность. Вместе с ними двигался и корабль, немного накренившись на корму.
Будто в замедленной съемке, судно поднималось все выше, в холодной патоке водных пузырей и раскалывающихся на куски льдин. Они барабанили о киль, который всплывал как раздувшийся труп утонувшего зверя. Снаружи Внутренних почти не осталось, только несколько существ, словно прозрачные водоросли, обвивали мачты верхней палубы и фальшборт кормы.
Оказывается, тепло, исходящее от их тел, похоже на дыхание спящего. И те, что в воде, направляют корабль, пока он всплывает. Ей никогда не приходило в голову, насколько они сильны физически, какой тяжелый труд способны выполнять благодаря спрессованной в них энергии.
Вот один отталкивает рукой гигантскую ледяную глыбу, а второй придерживает льдину поменьше, чтобы та не разбила лобовое стекло.
Каждый раз, когда сжимались ледяные тиски, казалось, что Ярисса развалится на части. Но она продолжала всплывать.
Вдруг судно заговорило голосом Азура:
– Найла?
Девочка резко повернулась. Механокардионик, скрючившись, лежал на залитом водой полу.
– Азур! Что ты тут делаешь?
– Могу задать тебе такой же вопрос.
Скривив губы, девочка помогла Азуру подняться:
– Похоже, мы скоро окажемся на поверхности. Не знаю, что будет делать этот корабль – барахтаться в жалком горном озерке или… – Она сделала паузу, чтобы подчеркнуть разницу. – …или летать!
– Даже не сомневаюсь, что ты готова управлять и этим судном!
Найла пожала плечами:
– Возможно. Оно называется Ярисса. И летать может, хоть и не идеально.
Корабль тряхнуло так, что оба отлетели в переборку. Азур заработал очередную вмятину и снова упал на колено.
– Все в порядке? – спросила девочка.
– Какое там в порядке!
– Где твоя левая рука?
Азур только поднял подбородок.
– Можно спросить тебя кое о чем? – похоже, этот вопрос давно мучил Найлу, но прямо она его никогда не задавала. – Что важнее для механокардионика? Жестяное тело или сердце? В общем, почему ты… это ты?
– Лучше давай поговорим о твоем пальто.
– Хватит, Азур! Ты должен мне ответить. Если все зависит от сердца, то мы найдем тебе на Яриссе корпус, который будет не таким потрепанным. Только, пожалуйста, не обижайся! Я бы помогла с… переселением.
Стоять на одной ноге Азуру было тяжело, поэтому он ползком добрался до командирского кресла и упал в него, прежде чем ответить:
– Наши сердца на борту Мизерабля обычно лежали в общей куче. Перед прыжком хранитель каждый раз выдавал нам разные. И нам редко доставались одни и те же, так что я всегда был немного другим.
На несколько мгновений Найла задумалась.
– Значит, если в этот корпус положить другое сердце, может получиться так, что ты меня не узнаешь? Но если мы возьмем твое сердце и переложим его в другое тело, такого не случится, да? Или нет?
Азур попытался кивнуть побитой головой:
– Да, Найла, все правильно.
– Когда мы выберемся из этого чертова озера, я положу твое сердце в самый новый корпус, который только можно здесь найти. Слово капитана.

Снегопад закончился, и мороз начал щипать кожу. Ничего, зато он выбрался на свободу.
Обернувшись, Сарган посмотрел на Внутренних, чьи силуэты плавали в воздухе у темного входа в грот. Что с ними станет? Они помогли ему выбраться наружу – значит, свою миссию выполнили. Но если существа заледенеют, то точно умрут.
Словно почувствовав его замешательство, один из силуэтов указал рукой на тропинку, которая змеилась вверх среди камней под низким небом, тяжелым от снеговых туч. Жест был дружеским и одновременно повелительным. И настойчивым, чтобы показать, как это важно.
«А вы?» Он мог только пошевелить губами, задавая немой вопрос. «Спасибо!» – так же беззвучно сказал Сарган. Поправил на плечах лямки мешка и отправился в путь.
Как же устали ноги, пока он ходил в недрах горы, ведь все это время Сарган не присел ни на минуту. Но надо идти, куда показали Внутренние, чтобы успеть добраться до нужного места и встретиться с товарищами. Пока не наступит ночь.
Несмотря на снег и усталость, Сарган очень быстро дошел до какой-то площадки. В центре – словно кастрюля, в которой варятся голубые кубики. Завораживая взгляд, льдины двигались туда-сюда, как пробки по поверхности воды.
Сарган осторожно подошел к краю озера, наполовину покрытого льдом. Прямо перед ним непонятно откуда взявшийся водоворот медленно крутил против часовой стрелки огромные глыбы и засасывал их в глубину.
Поверхность воды – как натертый до блеска свинец. Бульон из снега и теней.
Вдруг Сарган заметил, как между льдинами появляется какой-то силуэт. Темный и зловещий, напоминающий виселицу. В сорока, пятидесяти метрах от берега из воды показалась дымовая труба.

Все бурлит. Льдины сыплются на лед, как мокрые камни рушащегося собора. Ржавый металл разрезает снежную белизну.
На лобовое стекло падают солнечные лучи, преломляемые водой и тучами; по капитанскому мостику бегают блики.
Найла словно язык проглотила. В ушах отдавался гул и бульканье амниотической жидкости. С глухим, отчаянным треском гигантский корабль всплывал на поверхность озера, словно птенец, вылупляющийся из какого-то адского яйца.
Вдруг повисла абсолютная тишина. Махина беззвучно пыталась устроиться на воде. Все жизненные функции – сердце, дыхание, сознание – на мгновение остановились…
Найла закрыла глаза, задержала дыхание. Закусила губу.
И тут Ярисса издала пронзительный крик новорожденного.
– Ну вот мы и всплыли, – прошептала девочка, рассеянно положив руки на штурвал. Что бы из этого ни вышло, Найла была готова ко всему. – Здесь кто-нибудь умеет управлять этой штукой? – Вопрос улетел в пустоту.
От какофонии ударов и вибраций Азур все еще не пришел в себя. Механокардионик покачал головой, поднял уцелевшую руку и знаком попросил ее не торопиться. Корабль еще не готов к маневрам.
Сцепив руки за спиной, девочка принялась разглядывать пейзаж; с палуб поспешно убегала оставшаяся вода. По сравнению с сиянием прозрачного льда на дне, снег на поверхности озера казался ослепительно белым и коварно ровным – без единой тени.
Она окинула взглядом бескрайний простор и горы. На краю озера заметила какое-то черное пятнышко.
Внутренний проследовал за девочкой до капитанского мостика. Беззвучно подошел сзади и взял за плечи.
От прикосновения Найла широко открыла глаза. Сам он был просто ледяным, но от его слов исходило тепло.
– …Не бойся, управлять кораблем будем мы. Ты все поняла? – спросил он в конце.
– Что я должна делать?
– Иди к пушке.
– Но она еще в во…
– Иди!
– А Азур?
– Забери его с собой. Он сам выберет новый корпус и поможет тебе. А теперь мне нужно идти.
Найла обернулась:
– Подожди!
Но существо уже исчезло.

Корабль!
Прищурившись, Сарган попытался разглядеть лицо фигуры за лобовым стеклом. Морщины растянулись в улыбке. Конечно, это они, кто же еще?!
– ПОДОЖДИТЕ МЕНЯ! – прокричал Сарган.
Спотыкаясь, пошел по заваленному снегом льду озера. В двух шагах – киль, черная стена из зловещего металла, высотой метров двадцать.
Посмотрел вверх: штормтрап обрывался, не доходя до низа. Не дотянешься, даже если подплыть.
– ЭЙ! – прокричал он. – ЭЭЭЭЭЭЭЭЙ!
Вот дурак, ведь они его все равно не услышат! А механокардионик так и вообще глухой как пень! Перед ним только борт корабля и больше ничего.
А если кинуть снежок? Набрав полную пригоршню, Сарган отошел на пару шагов и прицелился.
Вдруг ему за спину что-то упало. Сарган обернулся: толстенный канат разреза́л пространство надвое. Поднял голову, но никого не заметил.
Веревка вроде прочная, Сарган вцепился в нее обеими руками. А если ему показалось и на борту нет ни Найлы, ни Азура? И он совершает непоправимую ошибку? Тряхнув головой, Сарган с силой дернул за канат. Раздумывать некогда.
Кран быстро поднял его в воздух.

Хватило одной секунды.
Ярисса оторвалась от поверхности озера с хлопком, как открывающаяся крышка. Поднялась в воздух метров на пятьдесят и замерла в молочном небе.
Найла, спускавшаяся в тот момент по лестнице, сглотнула и остановилась. Голова кружится, в животе – пустота. Девочка вцепилась в перила и зажмурилась. У нее за спиной Азур стукнулся головой о стену.
С палуб с бульканьем стекали холодные струи.
– Мы оторвались от воды, – прокомментировал механокардионик, не открывая рта.
Найла полезла дальше: она хотела побыстрее выглянуть в люк на брюхе корабля.
Они спустились в трюм и стали пробираться между громоздившимися друг на друге механокардиониками. Теперь из люков тянуло ледяным высокогорным воздухом. Встав на колени, Найла посмотрела вниз. Под кораблем виднелось озеро – свинцовое пятно, в котором плавают большие льдины, размером с колесо.
Вдруг перспектива изменилась, картинка перевернулась на сорок пять градусов и краем ушла под киль.
Внизу – головокружительная бездна. Клочки облаков словно белые клубочки пара. Может, они вылетели из машинного отделения, может нет, но сейчас зависли в небе, обрамляемом горными вершинами.
Ярисса набрала ход. Они летели. Услышав лязганье, Найла обернулась. Это Азур, наклонившись, рылся в пустых корпусах механокардиоников.
– Ты что, не можешь посидеть тихо? – упрекнула его девочка. Опьяненная чувством полета, Найла слышала, как ветер поглаживает корпус корабля.
Азур поднял голову:
– Не хочешь, чтобы я выбрал себе новую оболочку?
Девочка фыркнула: Азуру, конечно, полеты не в новинку, но нельзя же думать только о себе!
– Хочу, конечно! Просто я первый раз в жизни летаю на настоящем корабле…
Механокардионик положил уцелевшую руку себе на колено; Найла права – с какой радостью он увидел бы сейчас ее горящие глаза! Через несколько минут Азур снова принялся перебирать корпусы сородичей, чуть слышно постукивая по ним костяшками пальцев. Искал.
– Скоро тебе придется переложить мое сердце, – произнес он, – пожалуйста, подойди и внимательно выслушай, что я тебе скажу.
Найла на четвереньках подползла к нему:
– Говори.
– Не весь металл совместим с… трансплантатом. Я выберу два корпуса: если что-то не получится с первым, тебе придется вытащить сердце и положить его во второй.
– А если и второе?..
Азур тряхнул в воздухе рукой и выдохнул аромат ржавчины:
– На третий корпус времени не будет. Сердце перестанет биться у тебя в руках…
– Ты умрешь?
– Да.

Ноги цепляли воду, но потом корабль начал отрываться от поверхности озера, обдавая Саргана ледяными брызгами. В ту минуту, когда он почти не сомневался, что впечатается в огромную льдину, махина поднялась в небо. Вымокший до нитки Сарган посмотрел вниз. Глыба – в считаных сантиметрах.
Побыстрей бы попасть на борт, чтобы почувствовать себя в безопасности. Сарган продрог до костей, руки закоченели, сердце бешено колотилось. До черного металла уже можно дотянуться ногой. Запрокинул голову: еще пара метров – и он поднимется до фальшборта. А оттуда через секунду будет на главной палубе.
Вдруг корабль задрожал. Бизань-мачта застонала, переломилась и рухнула вниз.
Одну ногу Сарган успел закинуть на фальшборт, вторая болталась в воздухе. Держась за канат левой рукой, правой он попытался ухватить поручень. Наконец, на третий раз дотянулся и перевалился через борт, мешком рухнув на верхнюю палубу. Потом быстро поднялся с обледеневшего пола. Стараясь не потерять равновесие и грея дыханием окоченевшие руки, сначала посмотрел на нос корабля, потом – на корму. Никого не видно. Холодрыга. Посмотрел за борт: черный киль плыл по глазури туч. Нужно идти. При каждом шаге слышались скрип сапог и стон металла. И завывание ветра, который бросал на палубу сгустки белой ваты. Сарган вскарабкался по лестнице, с трудом открыл люк на капитанский мостик и спрыгнул внутрь.
– Найла! Азур!
У штурвала – ни души. Кораблем никто не управлял.
Вымокший насквозь Сарган совсем продрог. Уставился в лобовое стекло. Вершины, покрытые вечными снегами, да огромные облака, будто летающие киты. Он повернулся:
– НАЙЛААА!
На мостик откуда-то залетела маленькая тучка. Присмотревшись, Сарган понял, что это не просто облако пара.
– Тыыы? Опять ты?!
Сарган попятился, а существо на него надвигалось:
– Да, я. В той бочке Вассаго ничего не было.
– Но?..
– Мне просто нужно было, чтобы ты меня выпил… – Внутренний растаял в воздухе.
Саргана вдруг окутало странным, теплым облаком; он закрыл глаза и два раза выдохнул, а человекоподобные силуэты вились в струях его теплого дыхания.
Когда Саргану удалось выпутаться из объятий, дрожь прошла. Одежда стала теплой, будто несколько часов сушилась на солнце.
– Что ты сделал? – спросил Сарган и подождал, пока корабль переведет его слова на металлояз.
– Это теплый душ, не бойся. Мы окутали им все механизмы корабля. Чтобы лед растаял.
– А где мои друзья?
Существо бросило взгляд ему за спину, чтобы удостовериться, что корабль не врежется в гору.
– Они вернутся. Здесь оставаться небезопасно. Мизерабль легко нас выследит.
Сарган разглядывал открывавшуюся панораму. Вершины, как остро заточенные карандаши, гигантские ножовки из голубого льда, и на горизонте, в оправе горной заснеженной цепи, низкое, садящееся солнце. Что ж, пока Внутренние управляют кораблем, он ни во что не врежется.
– Ты постоишь у штурвала?
– Я понятия не имею, как управлять летающим судном.
Существо еле заметно кивнуло:
– Самое главное я передал тебе во время теплого душа. Ты все это вдохнул, в том числе и курс. Нужно только внимательно смотреть на небо и позвонить в колокол, если увидишь Мизерабль.
– Но скоро совсем стемнеет. Я же ничего не увижу!
– Услышишь. Мы все его услышим…

Руки дрожали. Найла осторожно достала сердце из живота Азура. Теплое и тихонько бьется… будто уснувший голенький зверек.
Девочка накрыла сердце второй рукой, словно оно могло куда-нибудь улететь, и посмотрела на металлическое лицо механокардионика: из глаз Азура – двух обсидиановых шариков – лилась темнота. Бездушная, мертвая и холодная.
Найла поднесла сердце к животу другого корпуса и положила его туда. Внутри было холодно. Она разжала пальцы, но продолжала держать руку в нескольких сантиметрах от сокровища.
Однако ничего не изменилось: механокардионик сидел все так же неподвижно и безмолвно. Найла перепугалась до смерти. Руки начали трястись. Рядом – второй корпус, еще один шанс, последний.
Чего же она ждет? Ей самой нужно решать, когда доставать сердце и пробовать снова? Почему Азур не объяснил подробно?
– Что же мне делать, черт подери?! – громко спросила она.
Механокардионик не подавал признаков жизни. Ни новый корпус, ни старый.
Повернув голову, девочка посмотрела в глаза Азуру, потрясла его за плечо:
– Ответь, что же мне делать!!!
Опустила руку.
Думай, думай, думай… 
Толчок. Найла повалилась на колени механокардионика. Отдернула руки от железного корпуса. Сердце выпало из дыры, прокатилось по ноге металлического существа, а потом упало на пол в лужу крови и ледяной воды.
Раздался оглушительный удар колокола. Корабль сильно тряхнуло, в иллюминаторах отразились отблески молнии.
Ярисса легла на бок, немного сбавила высоту и задрожала. Скрежет, лязг железа. Механокардионики съезжали к противоположной стене, грохоча о переборки.
«Начинается», – подумала Найла. Высвободилась из объятий металлического тела. Поискала глазами сердце, пошарила по полу между корпусами механокардиоников.
Не сейчас, только не сейчас! 
Второй толчок.
Корабль вздрогнул, потерял равновесие, снова выправился.
Найла вскочила: времени нет, с одним важным делом она и так уже не справилась. Хватаясь за стенки трюма, девочка пошла к полусфере, где стояла пушка. Спрыгнула на седло. По лицу, как пощечина, ударил ледяной ветер.
Найла сидела почти на открытом воздухе, подвешенная под брюхом корабля. Голова закружилась, подступила тошнота. Обеими руками вцепилась в прицел пушки. Повернула ствол градусов на тридцать, одновременно повернулось и седло.
Осмотрелась. Внизу, в нескольких десятках метров от бортов корабля, ледяные зубья и отвесные скалы. Расщелины и обрывы, при виде которых сводило живот. Потом изучила небо, насколько позволял киль корабля.
Никого.
Висевшими на стволе пушки ремнями можно было привязать себя к орудию; вытянув руку, Найла их взяла. Она не представляла, сколько здесь просидит и что будет делать.
Примотала себя к седлу. Теперь, если закоченеет, то хотя бы не свалится вниз, как льдинка. Пальто свисало до пола.
Но девочка с удивлением обнаружила, что от прицела пушки, как и от седла, исходит тепло. Посмотрела на орудие – система не сложная: две простых рычага, по одному на каждой ручке, как тормоза у гребня. Интересно, чтобы выстрелить, нужно одновременно потянуть за оба?
Они летели над огромной горой. Среди покрывавших ее снегов торчал валун; Найла прицелилась и…
Из жерла пушки вырвался луч света, ударил в камень: тот разлетелся на кусочки, в воздух вспорхнуло облако снега, мелкая крошка посыпалась по склону.
Найла отдернула руки от обжигающих рукояток прицела, удерживая себя в седле только бедрами. Жутко неудобно – долго просидеть на этой штуке она не сможет. Оказывается, артиллеристы мучаются не от холода, а от жары.
Горизонт, кажется, чист. Тревога ложная: может, в колокол звонили не для того, чтобы предупредить о нападении? Но она – капитан и должна сама в этом убедиться. Девочка отвязала ремни, ухватилась за край люка и снова залезла в трюм.
Увидела механокардиоников, двумя рядами сваленных у стен, и сердце сжалось. Одно металлическое существо, без руки и ноги, смотрело на нее с упреком, высеченным на жестяном лице.
– Азур, нужно было объяснить мне по-нормальному, как это работает, – взгляд ее упал на пол, между спутанных конечностей. Сердца не было. Оно исчезло, испарилось. Но появились птичьи яйца! Штук десять, огромные, как тыква, блестящие от масла.
Найла присела и принялась их рассматривать, не касаясь руками: стоят в рядок и, похоже, скоро из них кто-то вылупится.
Она прислушалась. Колокол молчал.
Поднялась на ноги и, проглотив комок в горле, вышла из трюма.

– Сарган!
Мужчина резко обернулся:
– Найла!
Неужели теперь можно говорить нормально, без металлояза?
– Это ты звонил в колокол?
– Да, я заметил несколько огоньков. Что-то скрылось за вершиной. Очень далеко.
– Мизерабль?
Сарган пару секунд помолчал:
– Может быть. Мне пришлось повернуть, чтобы не подставить ему бок.
В ответ Найла лишь кивнула:
– А потом?
– Он исчез.
– Как ты поднялся на борт?
Сарган оторвал одну руку от штурвала:
– Он сам меня поднял, твой  корабль.
Внутри стало совсем жарко. Девочка сняла пальто и бросила его на труп бывшего капитана.
– Мой корабль … – повторила она под нос. – Если честно, мне кажется, от меня здесь ничего не зависит.
Сарган пожал плечами и снова уставился в небо. Ярисса набрала высоту, чтобы не вилять между горными вершинами в темноте.
– Что происходит, Сарган? – неожиданно для самой себя спросила Найла. И с чего это вдруг ей вздумалось высказывать свои опасения сейчас? Ведь они так рисковали, чтобы найти Мизерабль.
Но ответ Саргана ее ошарашил:
– Это бесовский корабль. Он заставил нас прийти сюда. И встать на его след.
Девочка прищурилась.
– Почему? – Что пытается сказать этот израненный человек?
– Потому что так хочет Азур, а он – предатель!
– Азур умер, – выдохнула Найла.
Сарган молча уставился на девочку. Не решаясь ничего сказать.
– Внизу, в трюме. Его последнее сердце сдалось… потерялось… не знаю. Я пыталась изо всех сил, но ничего не получилось.
Горы остались позади. По бокам корабля стелились тучи, будто гигантские губки, пропитанные чернилами. В этом мраке – ни одного огонька, только отражения их лиц в лобовом стекле. Под глазами – круги от усталости, губы потрескались от мороза.
Да еще где-то в трюмах пульсировало сердце.
– Это ты управляешь кораблем? – спросила девочка после долгой паузы.
Сарган в ответ отошел от штурвала. Оба они здесь – лишь пассажиры:
– Давай подождем, пока рассветет. И вернемся в пустыню.
– У нас впереди долгая ночь. Ты не устал?
– Я устану, когда все это закончится, – Сарган снова подошел к штурвалу.
Найла кивнула. Посмотрела вокруг – где бы прилечь? Садиться в командирское кресло не хотелось, ведь капитаном здесь она не была. Но ей все равно нравилось видеть небо в огромных боковых стеклах. Найла повернула голову: вот обледеневшее тело прежнего капитана, место – лучше не придумаешь. Она села рядом; девочке уже не хотелось думать о нем как о замерзшей сушеной треске.
– Можно? – спросила Найла.
Присмотрелась повнимательнее. Наверное, он даже не пилот, а хранитель сердец, когда-то единственное живое существо на борту корабля.
В ночном небе что-то показалось. Рассеянная вспышка.
Сарган поднес руку к колоколу.
– Подожди!
Свет стал ярче. Потом на какой-то миг исчез, закрытый тучей.
Выглянула луна песчаного цвета. Идеально круглая.
Небо распахнулось во всей своей необъятности, которую невозможно было охватить взглядом. Внизу – пустыня, наверху – теплый свет самой большой луны Мира9.
По латуни заплясали отблески цвета меда. Лицо Саргана казалось высеченным в янтаре. Его рука бессильно упала на штурвал. Сколько он уже не ел? А корабль разве не был голодным после стольких лет сна во льдах?
– Неплохо бы что-нибудь перекусить и отдохнуть, – произнес Сарган после долгой паузы. Но потом добавил: – Правда, других глаз на корабле нет, поэтому…
Совсем обессилевшая Найла больше не смогла бороться со сном.

Опустив фонокль, механокардионик понюхал воздух: тошнотворный смрад гниющего мяса и разодранных грудных клеток. Он стоял на шканцах, держась за поручень: идеальная позиция, чтобы наблюдать за преследователями. Лунный свет заливал мокрую от крови палубу и три человеческие фигуры, вниз головой болтавшиеся на бизань-мачте. Это тела отца, матери и сына, которых захватили во время набега на дюны.
Черви! Мушки! 
Три маленьких сердца в ведрах уже спустили в трюмы, чтобы накормить шестеренки и механокардиоников. У крови предназначение другое. Она – приманка. Сочный кусок мяса, которым машут перед зверем, чтобы заманить его в ловушку.
Механокардионика звали Бахир; после смерти Билала он стал на борту старшим по званию, и Мизерабль даже позволил ему оставить себе сердце во время полета. Ну и разумеется, в случае необходимости, хранить и перемещать другие.
Корабль накренился градусов на тридцать, и стоявшее перед Бахиром ведро съехало к пяткам. Они набирали высоту. Крепко держась за поручни, Бахир почти на одних руках поднялся вверх по шканцам. С вонючих трупов на его блестящий череп упало несколько теплых капель. Каким-то невероятным образом он все еще мог видеть одним глазом, болтавшимся в черепной коробке как гнилая слива. Механокардионик пользовался им все реже, но иногда вспоминал, что способен, если захочет, не только чувствовать, но и видеть, как человек.
Бахир посмотрел на болтающиеся трупы: ребенок висел посередине. У него – два прекрасных глаза цвета льда – почти близнецы с мутным и старым, который был в глазнице механокардионика.
Интересно, что́ бы он почувствовал, если бы снова смог посмотреть на небо, как человек? «Пфф, забудь об этом!» Мизерабль не простит, если дотронешься до наживки…
Он мельком глянул за спину. Среди звезд сверкнул огонек.
Все в порядке, как раз там, наверное, Ярисса. Таков план. Выманить корабль как можно выше. Туда, где точно умрут все сердца…
Нужно идти внутрь и пристегнуть ремни, пока крен еще не так велик.

– Взгляни!
Сарган передал ей подзорную трубу:
– Она поднимается.
– Почему ты меня не разбудил?
– Я уже не один час за ней наблюдаю. Иногда мне кажется, что это Мизерабль, иногда – просто лунные блики.
Опустив подзорную трубу, Найла посмотрела на небо. Звезда двигалась. И поднималась все выше. Даже…
– На какой максимальной высоте может лететь корабль?
Сарган пожал плечами:
– Мне-то откуда знать?! Я же в первый раз на такой махине.
Девочка стала ходить туда-сюда по капитанскому мостику, но вдруг пол накренился, и ей пришлось схватиться за спинку кресла, чтобы не упасть.
– Боюсь, мы идем по следу Мизерабля.
Иссохшее тело капитана завалилось на бок, скрючившись на полу в позе эмбриона.
– А что, если… – заговорила Найла, размахивая руками, – я, конечно, не знаю, но что, если Мизерабль летит к луне?! – Девочка подняла глаза на Саргана, чтобы увидеть его реакцию.
Но он только закусил губу и бросил взгляд в темное небо.
– Нужно атаковать Мизерабль прежде, чем он утащит нас слишком высоко! – уверенно сказала девочка.
– И как это сделать? – скептически спросил Сарган. – На такой скорости корабль долго не протянет. Он хочет есть, и ему наверняка нужна энергия, чтобы удерживаться в воздухе.
– Для этого есть Внутренние!
Сарган ударил кулаком по штурвалу:
– И ты думаешь, этого хватит?! Если у корабля в воздухе закончатся силы, ты будешь чувствовать себя так, словно зависла на верхушке дюны, – впервые за все время разговора он оторвал взгляд от лобового стекла и посмотрел на Найлу. – У меня ноги подкашиваются, когда я думаю, что́ может случиться, если Ярисса выбьется из сил.
– Ты устал, страж облаков! Иди отдохни чуток.
Сарган кивнул и отошел от штурвала:
– Два часа, не больше. Только потому, что я перестал понимать, где твое лицо, а где – луна. Звони в колокол, если нужно.

Мизерабль поднимался.
Все выше. И выше…
Потом раздался громкий выхлоп, из корабля вылетела черная масса. В ней были ржавые шестеренки, карданы, сломанные зубчатые колеса, всякие мелкие обломки, но большую часть составлял биологический материал – сухой порошок, который уже невозможно использовать как смазку для механизмов. Куча балласта в несколько метров высотой, размером с дюну.
Но сбросивший лишний вес корабль не полетел быстрее, а наоборот, замедлил ход.
На шканцах, в кромешной тьме, Бахир единственным глазом прижался к щели, чтобы увидеть хоть что-нибудь. «Давай же, красавица, иди к своей мамочке!»
Вражеский корабль летел в черном небе как прозрачная комета, как спешащая куда-то закорючка из лунных бликов.

Вспышка.
Темный свод ночного неба осветился, и на какой-то миг два корабля связала золотая ниточка.
Ударившись лбом о переборку, Найла упала на скрюченного у стены пилота. Отползла, встала на колени и посмотрела в боковое стекло.
Небо снова окутал мрак.
Девочка едва успела подняться на ноги, как капитанский мостик содрогнулся от второго удара, и на латуни приборов заиграли блики. Корабль опустил морду, немного вильнул и на какое-то бесконечное мгновение завис в воздухе, слегка повернувшись вокруг своей оси. Кто в кого стрелял? Ведь на Яриссе, кроме нее и Саргана, нет ни одной живой души. Она быстро перебрала в голове все, что видела в помещениях корабля за эти несколько часов. Все, до мельчайших подробностей; она не может ошибаться – на корабле, кроме них, больше никого нет. Внутренние, конечно, не считаются.
Найла бросила взгляд на старого пилота / хранителя сердец, лежавшего на полу.
– Ты что-то (от меня) скрываешь! – прошипела девочка.
Третий залп. Молния вспыхнула и тут же исчезла. В душе по-прежнему было темно и холодно.
Найла решила пойти посмотреть сама. Позвонила в колокол: пусть Сарган постоит у штурвала, а она спустится к пушке и узнает, кто же, черт подери, там стреляет.
В нескольких милях от Яриссы в ночном небе что-то горело, но лунные отблески мешали оценить расстояние; в темноте виднелись только пятна света и поблескивающие облака.
Схватив подзорную трубу, девочка направила ее на этот странный позолоченный след.

Бахир с такой силой ударился затылком о решетку, что та развалилась на куски. Молния лишь чуть-чуть лизнула механокардионика, но воздух вокруг наэлектризовался до предела. Все три его сердца замерли на миг.
Несколько остававшихся на лысом черепе волосков опалились. А ведь Бахир ими (как и своим правым глазом) очень гордился; это были последние бастионы его потерянной человечности.
«Вот дерьмо!» Он медленно поднял руку и стер прилипшую к лысине горстку сажи. Надо бы подняться на верхнюю палубу, чтобы оценить ущерб.
Толкнув плечом люк, Бахир вышел в морозную ночь; высота уже очень большая, тысяч двадцать. Слава богу, у него нет легких, а значит, он не задохнется.
От удара молнии на палубе тут и там горели масляные пятна. К корме плыли облака пара и дыма, словно мертвые знамена на заброшенном поле битвы.
Бахир посмотрел на три висящих вниз головой трупа. Кожа у них почернела, тела стали похожи на огромных песчаных тунцов.
Перевел взгляд выше: вместо дымовых труб – три больших сверкающих изогнутых черных клинка, заточенными краями вперед.
В прозрачном свете луны Бахир побродил по палубе между костерками: конечно, долго на морозе в таком разреженном воздухе выжить не сможет никто. Механокардионик инстинктивно открыл рот и сделал щедрый глоток ночного воздуха. Даже ему нужно быть поосторожнее. Прислушался к биению трех своих сердец. Далеко не сразу из полого живота донесся чуть слышный удар.
Пришла пора Яриссе получить по заслугам.

Девочка еще раз толкнула люк плечом, но тот не поддался. Вход в трюм заблокирован. Дальше не пройти. Здесь, внизу, было ужасно холодно и трудно дышать.
Корабль тряхнуло снова, и Найла упала на вибрирующий пол. Снизу доносилось печальное клокотание работающих механизмов. И сонное биение сердца корабля.
Она поднялась, чувствуя боль в плече. Нет даже иллюминаторов, вокруг – лишь мрак и разреженный воздух.
Постучала по люку, как будто в дверь, с надеждой, что ее сейчас впустят.
Посмотрела направо, налево: в полумраке коридора – только льющееся сверху слабое свечение.
Конечно, ей никто не откроет – ведь внизу никого нет. Только морозный воздух, люки без крышек, ржавые корпусы механокардиоников, наваленные друг на друга, да сумасшедшая пушка, которая плюется молниями в темноту.
Найла пошла назад.
Вдруг за спиной что-то заскрипело. Потянуло ледяным воздухом.
Девочка повернулась.
В холодном лунном свете – темный силуэт. Люк с грохотом захлопнулся, и тень снова слилась с полумраком.
Найла упала на колени, хватая ртом воздух. Она задыхалась…
Фигура подошла к девочке и прижала влажную тряпочку к лицу.
Дышать стало легче. Девочка кивнула головой, показывая своему спасителю, что все в порядке, и сама прижала маску к носу и рту.
Существо отошло на шаг:
– Тебе лучше? – спросило оно на металлоязе.
Найла утвердительно кивнула. Она боялась говорить или жестикулировать – вдруг снова начнет задыхаться.
– Там, рядом с пушкой, тебе не место, – механокардионик расправил спину. – Теперь можешь опустить маску.
Найла неуверенно подчинилась. Повнимательнее посмотрела на существо. Эти черные-черные глаза…
– Кто ты?
Механокардионик не ответил, только встал на колени, взял руку девочки и поднес к дырке в животе, где лежало его единственное сердце.
– Ты можешь узнать меня только так.
Девочка легонько сжала теплую мышцу в руке и почувствовала, как она пульсирует. Широко раскрытые глаза наполнились слезами:
– Это ты?
– Почти.
– Я думала, ты умер, – Найла убрала руку. – И во всем виновата я…
– Это сердце довольно маленькое, – перебил Азур, – когда корабль накренился, на пол съехал пустой корпус и сердце свалилось внутрь, как раз на нужное место.
Губы Найлы тронула слабая улыбка:
– Ты снова можешь ходить? – И посмотрела на руки механокардионика, словно хотела удостовериться, что их две. – Это ты стрелял?
– Ну а кто еще? – Азур скривил жестяное лицо. – Это ловушка, Мизерабль выманивает нас все выше и выше… Нужно снижаться, пока не поздно!
– Повернуть… назад? – с трудом выговорила девочка и снова прижала маску к губам, чтобы набрать воздуха.
– Подыши! У меня есть еще одна для Саргана, но надолго, боюсь, их не хватит.
Опустив голову, Найла глубоко вдохнула через влажную тряпку. Подняла голову и спросила:
– Что это за штука?
– Жабры песчаного тунца. Эти рыбы могут несколько дней плавать в песках, ни разу не поднимаясь на поверхность. Если верить древней легенде, впервые такие маски появились на одном старом корабле, Робредо. Их можно использовать как под песком, так и на высоте, если воздух разреженный. А теперь надо возвращаться на капитанский мостик.
Девочка встала и с отвращением поправила мембрану на лице. Действительно, тряпочка пахла мертвечиной и сыростью – Найла предпочла не думать, чем именно.
Вдруг сверкнула молния, корабль страшно задрожал.
И девочка, и механокардионик повалились на пол.
Азур за плечи поднял Найлу на ноги и, взяв под руку, почти поволок по коридору.
– Уходим отсюда. Нужно сказать Саргану, чтобы поворачивал, иначе будет слишком поздно!

Бахир широко расставил ноги перед штурвалом и повернул колесо до упора вправо, чтобы корабль изменил курс на сто восемьдесят градусов. Нужно встать за кормой Яриссы и закрыть ей все пути к отступлению. Тогда, угрожая пушкой, они просто вынудят корабль подниматься все выше, ближе к неизбежному концу.
Механокардионик усмехнулся – губы растянула улыбка, которая напоминала железо, распоротое консервным ножом. Ему, конечно, повезло, что один глаз все еще видел: ни за что на свете он не пропустит падение Яриссы с такой высоты, когда на борту у нее погаснет последняя искорка жизни… когда выключатся моторы, шестеренки, сердца и все остальное. Наверное, последними корабль покинут Внутренние – они вылетят из трюмов, будто сухие лепестки, которые сдувает ветер смерти. И тогда Ярисса станет лишь камнем в небе, надругательством над всеми законами физики, позором для металла и ржавчины, который надо стереть с лица Мира9 самым естественным способом.
Губы Бахира исказила гримаса.
Ярисса упадет, как самонадеянный гигант, как надменный ангел. Как сбитый из рогатки ромбокрыл. Пролетит со стоном двадцать тысяч футов в кромешной темноте и рухнет на песок.
Этот звук будет отдаваться в трех сердцах Бахира несколько дней. От удара Ярисса взорвется… хлоооп, бууум, бабааааах, и в воздух поднимется песчаный гриб высотой в сотню метров, а обломки разлетятся на тысячи. Пустыня будет биться в оргазмическом удовольствии.
Бахир сжал гнилые зубы: он так сильно вцепился в штурвал, что на ладонях остались вмятины. Мизерабль накренился и начал медленно поворачивать, опасно сбросив скорость – так можно и в штопор уйти. Тени крутились, отблески луны поменяли положение. Нос корабля был направлен на восток, где виднелась рябь фиолетового света, надвое разделяющая небо.
Механокардионик сжал колесо штурвала, будто хотел раскрошить его в своих руках: каждый сантиметр тела пытался облегчить кораблю поворот, суставы заскрипели от напряжения. Он слегка наклонил голову направо.
Вот она, Ярисса. Гусеница, которая так и не стала бабочкой.
«Голова ужасного насекомого».
Серое пятно корабля все приближалось, накренившись на тридцать градусов.
«Это не мы – отверженные, а они. Обломки. Груда металлолома!»
Штурвал хрустнул. В руках у Бахира остался осколок. Он со злостью швырнул его на пол, а корабль тем временем пытался встать на свой курс, вибрируя как мутовка.
Ярисса на несколько сантиметров отклонилась влево.
Голова насекомого нацеливалась прямо на нос Мизерабля.
«Какого хрена!»
Вдруг – вспышка! Во рту у Бахира – маслянистая, черная слюна. С чудовищным свистом он засосал ее внутрь. Но кровавая жижа снова поднималась из живота. От боли механокардионик согнулся пополам. Поискал опору. Начал задыхаться, пережевывая во рту разреженный воздух. Боль притупилась. Попробовал сглотнуть. Но не смог.
Протянул руку и ухватился за обломок штурвала. Вцепился в него со всей силы – только теперь от жуткой боли в животе.
Чуть поднял голову и посмотрел в лобовое стекло.
«Что, черт возьми, они хотят сделать?»
Гусеница была в каких-то двух милях. И летела зигзагами, отклоняясь то вправо, то влево, будто капитан пьян или задыхается.
– Хотите на нас напасть? – закричал Бахир. – ЭТО Я ВАС АТАКУЮ, СВОЛО… – крик оборвался. Как и все остальные мысли.
Одно из трех сердец перестало биться. Бахир нащупал его и, как обрубок штурвала, с яростью швырнул в нос Яриссы.
На лобовом стекле взорвался теплый цветок красной кашицы, заляпав всю поверхность черными брызгами.

– Сарган!
Он лежал на полу, сжимая горло одной рукой; лицо – совершенно синюшное.
Найла бросилась к Саргану, схватила его вытянутую руку и сжала в своей:
– ОН НЕ ДЫШИТ!
Азур поспешил подойти. Прижал маску к лицу.
Найла и механокардионик посмотрели друг на друга. Он – обсидиановым взглядом, глубоким, как колодцы Мехаратта; она – юными глазами, ярко блестевшими под копной рыжих волос. В этом мимолетном единении мгновенно промелькнули залитые солнцем дюны, кружащий в небе ромбокрыл, мчащийся корабль, облака, ливень, молнии, соль, дым из труб, ночь, шершавый металл киля, застоявшаяся вода, черные тучи, цветок без имени и запаха, человеческие останки и снова корабли, корабли, корабли…
Что в этом жестяном существе так глубоко ее трогало? Может то, что он видит мир гноящимися глазами старика, прожившего тысячу жизней?
«Потому что у него было много сердец?»
– Кто ты? – спросила девочка, не в силах промолчать.
Механокардионик поднял глаза от лица Саргана. Тот приходил в себя.
– Он снова дышит.
Девочка ненадолго прижала маску и заговорила опять:
– Я спросила тебя, кто ты!
Азур помог Саргану подняться на ноги. Посмотрел в лобовое стекло:
– Он летит прямо на нас!
Найла бросилась к штурвалу.
– Подожди! – остановил ее Азур. – Я кое-что придумал.
Девочка пропустила его слова мимо ушей: сейчас ее место здесь, у штурвала.
Механокардионик что-то искал на мостике, переворачивая все вверх дном. Проверил рундук, залез в каждый ящик, обшарил все углы.
– Что ты творишь? – спросил наблюдавший за ним Сарган. Разговаривать на борту было удобно – все поверхности вокруг переводили слова на металлояз, так что можно не держать в руках никаких цепочек.
– Парашюты! Здесь должны быть парашюты… – Наконец он нашел два больших мешка и, улыбаясь, поднял вверх. – Тут есть и третий, но, надеюсь, он не понадобится.
Найла и Сарган непонимающе переглянулись. Потом девочка снова уставилась на вражеский корабль:
– Мизерабль хочет нас протаранить!
– Вряд ли. Тогда он тоже упадет. Просто блефует.
– А мне что делать?
Азур подошел к лобовому стеклу:
– Держи штурвал прямо, капитан. Пока Ярисса не возьмет все в свои руки!
Механокардионик перекинул через плечо мешок с парашютом.
Сарган ненадолго оторвал маску от лица:
– Что ты собираешься делать?
– Подлети поближе, капитан, – процедил Азур сквозь зубы. – Намного ближе!
Миля…
– …Нужно, чтобы мы прошли справа, совсем рядом с ним!
– Какого хрена ты задумал? – не удержался Сарган.
Тысяча пятьсот метров…
Механокардионик продолжил разглядывать Мизерабль:
– Мы возьмем его на абордаж!
– Ты с ума сошел! Мы же все умрем! – Найла бросила на Азура испепеляющий взгляд.
Тысяча сто пятьдесят метров…
– Не убирайте маски. Удачи!
Азур вышел на верхнюю палубу и захлопнул люк. Воздух снаружи такой разреженный, что дышать почти невозможно. На корпусе тонкая, незаметная и очень скользкая корочка льда. Весь корабль, наверное, залит лунным светом в ожидании зари. В нескольких метрах – бизань-мачта. Нужно забраться до середины. Риск, конечно, очень большой: легких у него нет, но единственное сердце долго не выдержит без кислорода. Скорей всего, шанс будет только один; а если ничего не выйдет, остается только надеяться, что он не потеряет сознание и сможет открыть парашют.
Ноги несколько раз срывались с обледеневших перекладин, но в конце концов Азур залез довольно высоко и смог дотянуться до цепей, которые предназначались для закрепления громоздких грузов на верхней палубе. Голова кружилась. Механокардионик понюхал воздух. Окутанный дымом заостренный киль Мизерабля – на расстоянии вытянутой руки.
Азур схватил конец цепи и постарался сбить лед с последних трех колец.
Ночь пахла старым железом и ржавчиной.
На какой они высоте? Пятнадцать тысяч футов, восемнадцать? Каждым своим металлическим суставом, каждой ржавой морщинкой он чувствовал бездну под ногами. Хоть он и слеп, смотреть вниз – безумие.
Вцепившись в перекладину одной рукой, Азур повернулся на восток. Он не видел зарю, но чувствовал. Скоро из своей скорлупы выберется солнце, и его ослепительный свет зальет небо.

Найла в который раз проверила приборы: высотомер показывает восемнадцать тысяч футов – даже если идти по пустыне, это далековато, не говоря уже про высоту. Потянула рычаг штурвальной колонки на себя, переводя в положение «вперед, на малом ходу».
На языке вертелся все тот же вопрос: «А мне что делать?», но девочка сдержалась.
Сарган встал рядом:
– Почему он не открывает огонь? – И снова прижал к лицу рыбную мембрану.
Найла не отводила глаз от неба:
– Может, на борту не хватает людей, чтобы управлять кораблем и стрелять одновременно, – а про себя подумала: «Вдруг их меньше, чем нас?!»
До Мизерабля, наверное, метров девятьсот. Это какой-то гигант: не просто летающий корабль, а такая громадина, что и словами не опишешь. С палуб – серые облака дыма, а на самой верхней – редкие вспышки. Найла еще сбросила газ, но Ярисса пугающе завибрировала, и скорость пришлось прибавить. Девочка сглотнула. Штурвал под руками недовольно вздрагивал.
Сарган выглянул в боковое стекло: ни одной тени, Азура нигде не видно. Обледеневший металл корпуса вдруг покрылся золотистыми бликами.
– Вот и рассвет.
Свет зари погладил киль Мизерабля. Корабль заискрился, как новенькая жестянка.
Шестьсот сорок метров…
Гудок!
Штурвал раскалился. Пришлось отдернуть руки. Помощь Яриссе больше не нужна. Колесо само повернулось на несколько градусов. И замерло.
Корабль выпрямился, а потом снова лег на правый борт.
Мизерабль снижался.
– Что он делает, черт его дери?
Найла вспомнила о парашюте. Прыгнув с Кориолана, девочка научилась с ним управляться. Передала второй Саргану и помогла его надеть. Оба сомневались, что парашюты понадобятся: если Мизерабль пойдет на таран, прыжок вряд ли кого-то спасет.
Пятьсот метров…
Ни один корабль не собирался уступать дорогу. Но небо большое: шанс свернуть есть до последней секунды.
Сарган остановился. Глаза округлились от изумления:
– Посмотри на дымовые трубы!
Найла бросила взгляд на вражеский корабль:
– Господи боже, это не трубы…
Мизерабль опустился еще ниже.
– Он хочет пройти под нами!
Девочка оцепенела: открыв рот, смотрела на корабль – с палуб торчат гигантские сабли, сужающиеся кверху. Клинки острые как бритвы!
– Он хочет вспороть нас, как жестянку с мясом! – Сарган покосился на штурвал. Колесо немного поворачивалось то в одну, то в другую сторону: Ярисса, похоже, сама знала, что делать.
– Если он пройдет под корпусом, нам конец.
Оглушительный гудок.
Триста метров…
Мизерабль продолжал снижаться…

Оставшиеся два сердца Бахира бились в унисон, как военные барабаны. Инфаркт прошел, как безобидный чих, но больше такого допускать нельзя.
Механокардионик взбежал по лестнице и, широко расставив ноги, встал между второй и третьей ржавой трубой-саблей. Он хотел почувствовать на себе дождь Внутренних, который начнется, когда Мизерабль распорет брюхо Яриссы. Какое это, наверное, чудесное ощущение, когда они скользят по металлу, будто крылья мертвых бабочек. Бахир посмотрел на нос, на три поджаренных тела, болтавшихся вниз головой: скоро Ярисса тоже получит по заслугам.
Губы растянулись в ухмылке, и он разразился хриплым смехом; звук был такой, будто тяжелая цепь царапает о камни.

Какого черта они делают?
Почему корабль не поворачивает?
Неужели ждут, пока он прыгнет?
Когда намерения Мизерабля стали ясны, ситуация изменилась в корне. Может, даже к лучшему. Азур быстро спустился с мачты и остановился, чтобы перевести дух. Сердце колотилось как сумасшедшее. Он задыхался. Голова кружилась.
Сколько у него времени?
Оценив силу ветра, механокардионик поторопился на нос Яриссы.
Вражеский корабль совсем рядом. Теперь только от Азура зависит, сможет ли Ярисса в последний момент избежать катастрофы.
Нос Мизерабля скрылся в тени под корпусом Яриссы.
Механокардионик закрыл слепые глаза и прыгнул.

Корабль тряхнуло. Найла и Сарган упали, ударившись о переборку. Между ними – окоченевшее тело старого хранителя сердец.
Ярисса дернулась вбок и пугающе накренилась, тряся их, как марионеток в сундуке.
Железо застонало. Доля секунды, мимолетный контакт. Гудок надрывался. Капитанский мостик заполнился паром.
Заорал ревун.
Пол задрожал и накренился еще сильнее. Стены завибрировали.
Слышалось далекое биение. Раненого сердца.
Найла хотела встать, но не удержалась на ногах. Закашлялась.
Они быстро теряли высоту.
В паре, окутавшем мостик, огоньки и тени устроили дьявольскую пляску.
Маска? 
Перед лобовым стеклом – никого. Мизерабль – под их кораблем.
«Где, черт подери, маска!» Дышать стало почти невозможно, перед глазами все поплыло. Рядом Сарган пытался подняться на ноги; тело сотрясал кашель.
Нужно спасаться. Бросать корабль и прыгать вниз.

Азур приподнялся на ковре из мокрой тины, которая смягчила удар; руки, испачканные сырым пеплом, в темноте казались черными. Вскочил на ноги и прислушался к тишине: где-то внизу тихо-тихо бьется сердце корабля. Механокардионик стоял на палубе Мизерабля, на черном кладбище цепей и человеческих останков.
Запрокинул голову и напряг слух. Вверху медленно проплывал корпус Яриссы. Надутое брюхо неторопливой черной махины. Азур слышал ее пульс, доносившийся из глубины трюмов.
Корабли подлетели так близко друг к другу, что можно было спутать биение их сердец… Такое случилось впервые в его жизни. И на несколько секунд он просто замер, прислушиваясь.
Собственное сердце бешено колотилось, то и дело пропуская удары.
Из оцепенения его вывел оглушительный скрежет раздираемого железа. В следующую секунду солнечный свет затопил палубу.
Ярисса уже была далеко, дрейфуя в сотне метров – не доберешься. Но она не встала на свой прежний курс, а легла на бок и начала быстро терять высоту.
Азур подумал о своих друзьях, о Найле, в первую очередь…
Нужно поторапливаться, иначе последнее сердце умрет раньше, чем он сделает все, что должен. Азур подобрал с палубы острый кусок железа. Цель у него только одна: дойти до машинного отделения, покончить с сердцем Мизерабля и остановить корабль. Тогда он, наконец, сведет счеты с прошлым.
Вибрации металла и чуть слышный пульс вели механокардионика по лабиринту палуб и коридоров, вниз, в недра трюмов. В темноту.
Когда он добрался до машинного отделения, то едва держался на ногах. Задыхался, в животе кололо.
Здесь находилось сердце Мизерабля. Оно оказалось больше, чем ожидал Азур, – такое же, как сердце акулы на Бастиане. Арбуз с красной мякотью, из которого выходили бесчисленные медные трубочки, теряющиеся на потолке.
Сердце глухо стучало.
Стоящий рядом коренастый механокардионик держал в каждой руке по кинжалу.
– Ты по сердечным вопросам? – спросил он, забавляясь двойным смыслом своих слов.
Азур едва нашел в себе силы кивнуть. Он с трудом дышал, жадно хватая воздух ртом.
– Представляешь, у меня тут случился инфаркт?! – спокойно продолжал Бахир. – Буквально пару минут назад! Одно из моих сердец умерло. Пришлось его вытащить и бросить в твой корабль… – Губы заскрипели. – Но ничего страшного, у меня ведь есть еще два.
– Что… тебе… нужно?
Бахир со скрежетом поднял одну бровь:
– Посмотреть, каково это, когда сердце только одно, – ухмыльнулся он. – И слишком большое для тебя… для любого из нас!
Азур упал на колени, перед глазами все плыло. Временами он ничего не слышал. Голова кружилась. Сердце в животе билось неистово.
– Мне нужен обмен, вот и все! Ты отдаешь мне свое жалкое сердечко. А я тебе – сердце Мизерабля.
Грохот. Бахир зажмурил единственный глаз и посмотрел в проем люка, откуда вылез Азур. Мрак. Никого.
– Ну так что, п р е д а т е л ь?
У Азура не было сил на ответ. С губ потекла черная пена.
– Ты будешь удерживать корабль в воздухе, Азур. Благородное, благороднейшее занятие. Единственное, что тебе будет позволено делать… – Бахир сделал эффектную паузу, – …плакать, – снова эта ухмылка, – год за годом, целую вечность!
Снова этот шум…
Бахир вытянул шею и поднял кинжал:
– Кто там?
Ответа нет.
Обойдя Азура, он высунул голову в коридор.
Слишком темно. Ни с какой стороны ничего не видно.
Повернулся. Азур с жалким видом стоял на коленях, уронив голову. Бросив на пол кинжалы, Бахир схватил его за руку и потащил к котлам, под мясной арбуз, из которого выходили бесчисленные трубочки.
Азур обмяк, сердце готово было разорваться.
Сев на корточки, Бахир пошарил в его животе и вытащил маленький пульсирующий комок:
– Оно все еще бьется! – С сизого сердца стекала темная кровь. – Игра окончена! – Бахир бросил сердце в угол; там у него стояли всякие приспособления для пыток и сундуки с крепчайшими замками. Этим он займется попозже, когда все закончится.
Бахир взял огромное сердце корабля и с трудом втиснул его в живот Азура вместе со всеми трубочками.
Почти ничего не произошло.
Азур широко открыл глаза. В пустых глазницах – готовый взорваться мрак ночи.
По жестяным щекам потекли чернильные слезы. Бахир смочил в них указательный палец и написал на лбу Азура букву «М» – Мизерабль:
– Теперь это мое имя и твое.
Поднялся на ноги.
– Отныне ты – мой корабль!
Огромными ржавыми цепями стал привязывать запястья и лодыжки Азура к гигантским чугунным котлам машинного отделения.
Щелкнул его по щеке:
– Даже не надейся! Котлы никогда не будут такими горячими, чтобы убить тебя и сердце Мизерабля. – Бахир отошел и, склонив голову, полюбовался своей работой. – Ты будешь медленно вариться на огне. Снаружи и внутри. Корочка и начинка!
Азур оказался распят, руки и ноги разведены. Из живота выходит связка трубочек, разветвляется и тянется к потолку, опоясывая весь корабль.
Сердце, запертое в корпусе механокардионика, оглушительно застучало.
– Великовато, да? Для мыслей места не остается, правда? – Бахир отвратительно причмокнул.
В машинное отделение влетел прозрачный силуэт. Видимо, из распоротого брюха Яриссы сбежал Внутренний. Он пришел, почувствовав тепло котлов, наверное таких же, как в первом кругу ада. Только среди облаков и ветра.

На Мизерабле.
Наверное, этот бес и шумел в коридоре.
Бахир ударил его кулаком.

Сиамские близнецы, один пульс на двоих.
Плоть и металл. Тень и свет.
Как разделить между ними биение сердца?
Удар для меня, удар для корабля.
Удар для жизни, удар для смерти.

Каждый вдох, как лезвие в грудь.
Сколько раз я умирал… или не я, а другой?

Если нить жизни оборвется, кого не станет на этом свете?
Удар для меня, удар для корабля.
Удар для жизни, удар для смерти.

У преисподней влажный запах облаков.
Обжигающий жар котлов.
Жив я или уже умер?
Удар для меня, удар для корабля.
Удар для жизни, удар для смерти…

И завтра мир будет другим.
Аминь.

«Небесному кораблю», 
древняя молитва кочевников 
Выставив ноги вперед, Найла коснулась дюны, подняв облако золотистого песка. Бесшумно покатилась вниз. Закашлялась. Чуть-чуть полежала не шевелясь: хотела посмотреть на пустыню глазами ящерицы. В воздухе летали мельчайшие чешуйки пепла, словно фантастические черные снежинки.
Потом встала и принялась складывать парашют. Можно, конечно, оставить его прямо здесь: тогда полотнище, как мертвый венчик гигантского ржавоеда, будет лежать и ждать, пока какое-нибудь ужасное существо не утащит его в свою берлогу. В ее жизни и так достаточно хаоса, лишний беспорядок ни к чему. Хлопоча над стропами, она представляла себя небесным рыбаком, который тянет сеть, полную рыбы; это ей нравилось. Наклонившись, девочка свернула парашют и спрятала в дюну. Набросала сверху песка – даже стоя рядом, не заметишь.
Выпрямилась и посмотрела на небо. Раскаленный лазурный противень, на котором высоко-высоко шипят редкие, потрепанные облака. Чуть в стороне, в вихре пепла, на дюны медленно спускается маленький цветок с ржавыми лепестками.
Посмотрела, куда должен сесть парашютист. Ветер разносит черный дым. Меньше чем в полукилометре пылает что-то серое и огромное.
Воняет горелым маслом и раскаленным металлом.
Ярисса!
Девочка смотрела, как фигурка под парашютом дергает стропы, чтобы изменить место падения. И скрывается в дыму.
– САРГАААН!
Найла бросилась бежать в ту сторону.
Что с ней будет в пустыне? Она одна, без корабля, а значит, и без дома.
Девочка споткнулась, упала и снова вскочила на ноги. Из дымной пелены вылетел парашютист и приземлился посередине между ней и обломками Яриссы. Несколько минут он лежал на земле не двигаясь.
Найла вздрогнула. И снова побежала.
Сарган с трудом поднялся на ноги, выпутался из сплетения строп и заковылял ей навстречу.
– Ты жив! – девочка бросилась ему на шею.
– Ну, вроде да.
Найла разжала руки. Сарган весь измазан сажей, на лбу – большая рана.
– Что случилось?
– Получил по голове. В нужный момент. – Он стер грязный пот со щек. – Думал, что никогда не смогу прыгнуть. Но кто-то треснул меня по башке и сбросил вниз.
Найла снова глянула на небо. Несмотря на раннее утро, солнце пекло нещадно, и девочка, одетая как капуста, принялась стягивать с себя одну тряпку за другой.
Сарган, перевязав лоб, тоже снял все, кроме штанов.
– О чем думаешь?
– О нем.
– Ты его не видела?
Найла покачала головой:
– В небе был только твой парашют.
– Может, он уже спустился. Может, прыгнул раньше…
Девочка стерла сажу с носа. Чтобы узнать наверняка, придется осмотреть обломки Яриссы. Вдруг Азур сумел каким-то образом залезть обратно на борт? Вдруг это он столкнул Саргана?..
– Металл еще слишком горячий. Подождем, пока остынет.
Найла, скрестив ноги, в отчаянии бухнулась на песок. Ничего не вышло! Поиски, погоня, битва… Все позади. Но Мизерабль оказался сильнее и победил.
– Где он? – спросила она после долгой паузы.
– Где – кто?
– Эта чертова скотина!
Сарган тоже сел на песок.
– В какой-нибудь туче, наверное. А может, уже летит в свое гнездо.
– Азур остался в нем, да?
Обернувшись, Сарган посмотрел на девочку. Ее глаза полны грусти.
– Поищем в обломках Яриссы и узнаем наверняка.
Найла зажмурилась, а потом посмотрела на небо; ее надежда угасала.
– Он не смог прыгнуть…
– Рано так говорить. Пока что рано.
Дым и пепел медленно уносило на восток.
С обломков поднялся силуэт и остался висеть у кромки металла. Он искал своих – такие же потерянные души. Нырнул в облако дыма и появился из него весь черный, будто жженый пергамент. Чуть-чуть отлетел от обломка и распластался по верхушке дюны.
Из-под песка вырвалась тень, плюнула на Внутреннего, превратив его в маленькое облачко, и то с шумом засосало в дюну.
«Ага», – подумала Найла.
– Там внизу пленник! – сказала она через некоторое время. – Я слышу, как кричит его сердце. – Не сказала «бьется» или «пульсирует», а осторожно выбрала именно это странное слово.
К Р И Ч И Т….
Что им теперь делать?
Ну да, к р и ч а а а а т ь…
– Нас заберет какой-нибудь корабль?
– Может быть, – ответил Сарган. – Сегодня ночью или через пару дней. Пустыня не такая необитаемая, какой кажется. – Он улегся на дюну, сдул снежинку сажи с губ и зажмурился от яркого утреннего солнца. Глядя на небо через тонкую щелочку глаз.
Что это чернеет на кончике его ресницы? Корабль?
Или зернышко преисподней?..

Эпилог

Сев на циновке, Найла широко открыла глаза. Дыхание перехватывает, руки окоченели. Зажмурилась и снова вгляделась во мрак. Вокруг словно разлиты густые, непроницаемые чернила.
Рядом кто-то был. Сквозь сон она слышала, как он шевелится.
Девочка встала. Медленно, настороженно.
– Кто здесь? – одними губами спросила она.
Опять это чувство, будто близко кто-то есть. Но никто не отозвался.
Она сглотнула.
Посмотрела налево; в темноте не разглядишь, но Сарган наверняка спит рядом, на своей циновке, измученный после целого дня на ногах. Может, его храп ее и разбудил?
Ничего не видя в темноте, она сделала еще пару шагов на цыпочках. Нет, нет, это не Сарган! 
В воздухе чуть-чуть пахло дымом. От потухшего костерка, который они развели вчера, чтобы согреться, тянуло смолистыми ветками. Камни еще не остыли.
Затоптав угли босыми ногами, Найла полезла на дюну, которая стала их наблюдательным пунктом. Отсюда вчера на закате они с Сарганом долго-долго вглядывались в даль, но до самого горизонта – только пустыня, вечная пустыня, мертвые пески которой не рассекает ни один корабль.
Найла подняла голову. Небо было совершенно черным – невесомая монолитная плита, придавившая холодный песок. Будто плаваешь в огромной чашке кофе, будто Мира9 больше нет – он исчез на несколько часов, чтобы на заре появиться снова, обновленным, сверкающим. Кто же этот своенравный, вечно недовольный бог, каждый раз уничтожающий свое творение на закате и создающий его снова, с чистого листа? Из одних и тех же крупинок – света, песка, падающих кораблей, людишек-муравьев без будущего…
Ноги почувствовали крутизну дюны. Глаза привыкли к темноте, и теперь девочка смогла разглядеть несколько звезд за песчаной грядой. Тревожное предчувствие не проходило. А наоборот, все глубже забиралось в душу.
Найла не решалась искать причину своих страхов. Боялась найти ответ на мучивший ее вопрос.
– Кто ты? – снова прошептала она.
Кто бы это ни был, он совсем близко. В нескольких шагах.
Найла повернулась. Она уже забралась достаточно высоко, чтобы объять глазами щедрый кусок ночи. Спящий Сарган, лежавшие на песке циновки, потухший костер.
По телу пробежала дрожь.
Стала подниматься выше, наклоняясь и высоко поднимая колени.
Вдруг споткнулась о какую-то штуку на песке. Потрогала рукой. От прикосновения перехватило дыхание, в грудь словно плеснули ледяной водой. Найла отшатнулась.
Кусая губы, присела на корточки и снова дотронулась до предмета.
На этот раз не стала отдергивать руку.
Это…
…коробочка. Металлическая, квадратная, гладкая. Размером с секстант. С защелкивающейся крышкой.
Погладив пальцами края, девочка поднесла ее к уху.
Услышала ритмичные всхлипывания. Слабое пульсирование.
– Это ты?
Кожа на руках покрылась мурашками.
Найла разжала пальцы, коробка упала к ногам. Неужели?.. Поверить в это было слишком трудно.
– С кем ты там разговариваешь?
Она вздрогнула.
Это Сарган бесшумно забрался на вершину дюны и встал рядом.
– Ты меня напугал.
– Тебя еще что-то может напугать? Это радует, моя хорошая.
– Ты тоже слышишь? – озябшая девочка обняла себя руками.
Сарган не знал, куда нужно смотреть, немного поднял подбородок и покачал головой:
– На самом деле я слышал только, как ты встала с циновки и начала бормотать в темноте. С кем ты говорила?
Найла вдохнула холодный ночной воздух. Готовясь сказать что-то важное.
– Он здесь!
– Кто?
– Он ко мне пришел. Азур… упал с корабля. – Наклонилась и подняла коробку. – Он знал, где меня найти, знал, по какой дороге мы пойдем. И ночью он меня позвал. – Погладила крышку. – Пока Мира9 нет. И пока мир еще не стал другим.
Сарган нервно потоптался на песке; тьма подступила со всех сторон и сдавила горло.
– У кочевников есть молитва, примерно об этом.
Найла резко повернулась.
– Мы должны открыть замо́к и найти ему какой-нибудь корпус, корабль, что угодно… Хоть кусок металлолома, где сможет выжить сердце. Обещаешь?
Сарган кивнул.
– Обещаю.
– Поклянись!
– Клянусь.
– А ты не скрестил пальцы, когда клялся? Я ведь не вижу тебя.
– А я сейчас и правда говорю со своим капитаном? Я ведь тоже тебя не вижу.
Девочка улыбнулась:
– Завтра!
– На рассвете. Первым делом.
Найла сжала его ладонь.
– Только потому, что этой ночью нет настоящего . Только прошлое и будущее. Есть ты. Есть я. И пульсирующее в коробке сердце.
– Но завтра…
– Завтра мир будет другим, я знаю…

Благодарности

Мне начинает казаться, что «Мир9» – это перевернутая история, небольшая аномалия, встретившаяся на пути. Произведение ушло в плавание в цифровом формате и только потом пришвартовалось на бумагу; в отличие от судьбы многих книг, «Мир9» сначала попал в книжные магазины и только потом в газетные киоски; это фикс-ап роман, а ведь они в последнее время появляются редко. Вдруг, когда наступит конец света, то есть конец «Мира», и девятка на самом деле окажется шестеркой? Ну уж нет, этого не случится никогда!
Как бы то ни было, режиссерская версия , которую вы сейчас держите в руках, идя своим курсом, встретила многих попутчиков (первый эпизод – «Карданика» – вышел в свет в 2008 году, последний – «Мизерабль» – в июне 2014-го). Всем этим путешественникам я говорю огромное спасибо. Я помню их в рассеянном порядке, как при посадке на любой из кораблей «Мира9»: мне приходит в голову Франко Брамбилла, художник-постановщик саги, автор всех обложек, способный превратить мои бредовые идеи в цвет и свет, в чудо (восхитительная работа, Фрэнк!); Джузеппе Липпи, мой замечательный друг – он как свет маяка в ночи; Франко Форте, пересекший орбиту Мира9 не один раз, а два (даже два с половиной, если считать антологию спин-оффов); Пьерджорджо Николаццини, мой агент, который отвязал канаты и отдал швартовы, чтобы корабль смог отплыть; Сильвио Созио – первый человек, сразу же поверивший в существование планеты, даже когда родилась лишь тридцатитрехстраничная песчинка; Джузеппе Граньери, бывший главный редактор издательства 40k Books , который вдохновил меня на создание цикла и помогал, вместе со всеми своими сотрудниками, во время путешествия по этой Стране чудес, коей для любого итальянского автора является американский рынок; Массимо Далл’Ольо и Диего Капани, мечтающие опубликовать два графических романа (мы обязательно попробуем, ребята!); Кодзи Кубо и Кэролайн Смарт – переводчики книги на японский и английский; более семидесяти авторов антологии «Все миры Мира9» (какая команда!); а еще «тифози», которые болели за результат игры с неизменными теплотой и участием – Марияграция Пьетрантони, Клаудиа Грациани, Алессандра Бронци и Катя Пьерагостини. Посылаю пиратское «Thanks bro!» моему другу Полу Ди Филиппо за то, что с таким энтузиазмом мне помогал, и писателям Грэму Эдвардсу и Рису Хьюзу. Отдельно благодарю мою жену Джузи, которой эти «Хроники» посвящены, за то, что она всегда рядом со мной на мостике, – я очень ценю ее помощь и терпение; мою маму Адриану, прирожденную путешественницу, и моего сына Николо, ненасытного читателя, чье одобрение «Миру9» в конце концов удалось завоевать. Если в пути я кого-нибудь забыл, то прошу прощения – это не нарочно. В любом случае знайте, в «Мире9» рано или поздно какой-нибудь корабль вас обязательно подберет…
Дарио Тонани 
Милан, 21 июня 2015 

Девять вопросов создателю Мира9

Это особенная книга в серии «ТысячаМиров» издательства Mondadori,  и, чтобы закончить ее красиво, мы задали несколько вопросов создателю вселенной «Мира9», а он поделился с нами любопытными деталями творческого процесса и даже некоторыми интересными задумками на будущее.

Дарио, Ваши предыдущие произведения – «Infect@» («Зараженн@»), «L’algoritmo bianco» («Белый алгоритм») и «Toxic@» («Ядовит@») – приучили читателей, что Вы пишете в жанре антиутопической и очень «городской» научной фантастики, киберпанка. Мы считали, что это Ваш фирменный стиль, как вдруг… Своим циклом «Мир9» Вы немного сбили всех с толку. 
Если это действительно так, я буду очень рад. Значит, мне удалось выполнить хотя бы задачу-минимум, которую должен ставить перед собой любой писатель, работающий в жанре научной фантастики, да и в любом другом: немного превзойти ожидания читателей. Вступить на территорию, которая, по крайней мере для конкретного автора, «непривычна», а значит, опасна и может предать. На самом деле, как я уже упоминал на этих страницах, мощнейшими двигателями фантазии являются гнев и адреналин. И если мои истории, опубликованные в «Урании» , родились в первую очередь из нарастающей внутренней тревоги и злобы, то «Хроники Мира9» вызваны к жизни адреналином, который чувствует любой путешественник, бродя с рюкзаком за плечами в поисках новых впечатлений. Для научной фантастики, в основе которой лежит эта идея, есть очень хорошее название: планетарный роман…

В таком случае расскажите нам, как вы начали этот путь… Как родился Мир9 и как он развивался во время работы над книгой? 
Начнем с того, что «Мир9» не задумывался как цикл. Он стал им во время работы, далеко не сразу, что наложило особый отпечаток на то, как развивается история. Первый росток появился из «зернышка» – тридцатитрехстраничного рассказа «Карданик», который я опубликовал в 2008 году, после того как он лет шесть пролежал в ящике. Это законченная, самостоятельная история, толчком к созданию которой послужила простая идея: я представил, что корабль на колесах – своего рода космический корабль, который движется в пространстве. То есть использовал весь характерный для космической оперы набор: путешествие, в котором известен только пункт назначения (да и то лишь в теории), отношения, складывающиеся в небольшой группе путешественников, оказавшихся в замкнутом пространстве, и, конечно, неожиданности, поджидающие их на неизведанном пути. Любопытная деталь: когда история начала обретать форму у меня в голове, я хотел сделать корабли деревянными, чтобы получился как можно более яркий контраст с космическими кораблями (потом отказался от этой идеи – попробуйте сами догадаться почему – причин несколько). Тот рассказ, в виде электронной книги, опубликовало небольшое, но закаленное в битвах электронное издательство 40k Books.  С этого все и началось, и постепенно «Мир9» стал тем, чем он является сейчас – фикс-ап романом, то есть созданным из отдельных рассказов, которые только номинально являются независимыми. Первая глава имела такой успех у читателей – даже у тех, кто обычно к научной фантастике равнодушен, – что главный редактор (Джузеппе Граньери) предложил мне создать цикл из четырех эпизодов. И я принес ему, почти в шутку, маленький рассказ – всего семь страниц – вроде «бонус-трека» для тех, кому понравился «Карданик». Продолжения не подразумевалось: я просто забавлялся и коротал время, рассказывая эту историю, желая немного развлечь тех, кто уже познакомился с Робредо. Редактор же заявил: «Этого мало, я хочу, чтобы ты написал небольшой роман такого же объема, как и „Карданика“. А вообще-то знаешь что? Лучше напиши-ка еще три». И не успел я прийти в себя от таких новостей, как он набросал даты публикаций – следующие одна за другой через несколько месяцев, с августа 2010-го по начало 2012-го. Все остальное произошло не так давно: четыре произведения в электронном формате были отредактированы и собраны в прекрасной бумажной книге издательства Delos Books . В ноябре 2012 года их опубликовали, добавив интерлюдии – то есть примерно пятнадцать процентов текста представлялось на суд читателей впервые.

За первым «сезоном» последовал и второй, «Механокардионика». Однако он заметно отличается, верно? 
Конечно, иначе и быть не могло. Когда я писал сиквел для Delos Digital  (электронная ветвь издательства Delos Books ), то решил, что история должна развиваться последовательно и логично, как в цикле. Мне хотелось, чтобы новых эпизодов было пять – тогда общее их число стало бы равно девяти. На самом деле различия между двумя этими книгами значительны и заключаются не только в построении повествования: в первых четырех эпизодах формат в целом одинаковый – есть пара основных персонажей (всегда разных) и корабль Робредо – в действительности именно он настоящий герой первой книги. В следующих пяти главах эти ограничения полностью исчезают: истории уже не такие законченные и независимые, повествование разворачивается намного более линейно, как в романе, печатающемся частями. Кораблей много, одни и те же персонажи появляются в разных эпизодах, их миссия ясна и не меняется на протяжении всей истории. Кроме того, в сюжетном плане есть серьезные отличия от «Мира9»: появляются механокардионики, связующее звено между человеком и кораблем, соединение биологической сущности и металла, а еще герои покоряют небо. Что бы это ни повлекло за собой…

Цикл «Мир9» завоевал симпатии читателей не только в Италии (он получил премии «Италия» и «Кассиопея»), но и в Соединенных Штатах, где его восторженно оценил Пол Ди Филиппо, признанный отец стимпанка, и в Японии, где вашу книгу включили в десятку лучших научно-фантастических романов 2014 года наряду с произведениями таких известных авторов, как Грег Иган, Ким Стэнли Робинсон, Джин Вулф, Джон Скальци, Иен Макдональд и Энди Вейер. Как вы восприняли подобное признание за границей? 
Одним словом, это – фантастика. Пол Ди Филиппо прекрасно все устроил: именно он редактировал американскую версию «Карданики» и на первых порах сопровождал появление электронной книги на Amazon.us , а ведь для этого нужно пройти круги ада. Итог: одиннадцать недель в топ-100 лучших технотриллеров (понятия не имею, почему такая категория!). Что касается Японии, то одобрение как читателей, так и критиков стало для меня неожиданностью: на самом деле «Мир9» не только включили в десятку лучших научно-фантастических романов года по версии авторитетного ежегодного журнала Sf Ga Yomitai  – мою книгу также назвали в числе сорока лучших произведений стимпанка. А вишенкой на торте послужила высокая оценка Брюса Стерлинга – еще одной звезды первой величины на небосводе мировой научной фантастики, который уже высказывался благосклонно о предыдущих моих произведениях.

Франко Брамбилла, конечно, тоже сыграл очень важную роль в визуализации «Мира9», ведь он создал великолепные иллюстрации и обложки для всего цикла. Почему вы решили работать над книгой вместе? 
Роль Франко в создании «Мира9» невозможно переоценить – он был в точности как художник-концептуалист в ходе работы над фильмом. Я не припомню других примеров подобного сотрудничества писателя и иллюстратора в Италии, по крайней мере в области художественной литературы; мы являемся аномалией – и очень этим гордимся. Более того, уже много лет мы с Франко большие друзья, а познакомились, когда он рисовал обложку для «Урании». Однако работа над «Миром9» проходила проще: Франко история сразу увлекла, и делать наброски он начал еще до того, как я об этом узнал. Рисовал как фанат, как поклонник этого мира, героев, самой идеи. А потом он преподносил мне сюрприз за сюрпризом, делясь новыми, потрясающими находками. Поэтому в какой-то степени «Хроники Мира9» и его книга тоже; издание, которое читатель держит в руках, – это плод «визуальных чар», жертвами которых стали мы оба, каждый по-своему; я выразил свое «очарование» словами, а он – цветами, светом, штрихами на черно-белых рисунках, которые украшают эту книгу серии «ТысячаМиров». Мне сложно представить, как выглядел бы «Мир9» без иллюстраций. Но нужно сказать, что над изданием работали и другие замечательные художники: Массимо Далл’Ольо и Диего Капани. Может, когда-нибудь появится и графический роман…

Из цифрового формата в бумажный, из книжного магазина в газетный киоск. Путь, или, точнее, маршрут, который диаметрально противоположен тому, по которому обычно следуют книги. 
Именно. Это знак того, что кораблям Мира9 нравится плыть против ветра и вверх по течению. Меня такой путь тоже немного удивил, ведь обычно электронный формат – это своего рода смерть книги. В том смысле, что так произведение превращается в цифровое ископаемое. Как ни парадоксально, в бумаге больше жизни: она живая, как мотылек. А газетный киоск, по понятным причинам доступности и легкости покупки, – мотылек еще в большей степени.

Число 9: одержимость, игра или здесь заложен какой-то глубокий смысл? 
Игра. Иногда даже излишняя. Девятка – наряду с шестеркой – единственное число, которое имеет значение и ценность, если его перевернуть. Меня это забавляет. Сумма букв первых четырех названий глав на итальянском составляет 33 (перемножьте цифры и получите 9). Кроме того, первый рассказ, положивший начало всему циклу, «Карданик», был длиной 33 страницы. Во всей книге упомянуто 9 кораблей – и 9 нарисовал Брамбилла; Афританию преследуют 9 механокардиоников; в голосовой карте 999 слов. А в этом интервью разве не 9 вопросов?
Интерлюдии: значительная часть текста, которой в электронной версии не было. В большинстве своем это настоящие маленькие рассказы, в которых появляются новые обстоятельства, новые корабли и герои. Почему вы решили добавить эти истории между главами? 
Изначально – я имею в виду, в первой книге, в «Мире9», – функция интерлюдий заключалась в том, чтобы склеивать отдельные эпизоды романа, помогая выстроить связи между частями. В сиквеле «Механокардионика» их роль как самостоятельных произведений меньше, так как они выступают как настоящие спин-оффы. Интерлюдии я писал в последнюю очередь, когда мне стало понятно, где нужно немного подштукатурить, а где – наложить несколько мазков кисти.

А еще поговаривают, что строительство «Мира9» не закончено. Что это не последняя ваша публикация в серии «ТысячаМиров» – первой, кстати, полностью посвященной итальянскому автору. Не расскажете поподробнее? 
Да-да, я тоже слышал такие разговоры. А если серьезно – новая книга уже готова, на этот раз масштабная: несколько недель назад я закончил роман под рабочим названием «Сиракк». Слишком рано пока говорить, но, по-моему, как и сиквелы всех моих романов, он разовьет сюжетные линии, зародившиеся в предшествовавшей ему истории. Из него мы узнаем многое о Мире9, его характере и происхождении. А еще встретимся с героями, которые, я надеюсь, читателям уже полюбились. В любом случае, stay tuned , ведь завтра мир станет другим…
Интервью записано редакцией